Страница 49 из 74
Генерал шагнул вперёд. Барабаны смолкли. Тишина накрыла степь, и в этой тишине он заговорил — негромко, но так, что слышал каждый. Он мешал слова — современные и старославянские, — но все понимали. Понимали, потому что слова были не главным.
— Сегодня мы провожаем своих. Своих воинов. Своих братьев. Они стояли, когда враг шёл на них стеной. Они не побежали. Они не дрогнули. Они приняли смерть, как принимают её настоящие вои. И теперь они уходят. Уходят в небо. Уходят в память. Уходят в легенду.
Он обвёл взглядом постаменты, живых, мёртвых, и продолжил:
— Мы запомним их всех. Всех поимённо.
Он выдержал паузу и кивнул.
— Прощайтесь.
Двенадцать гладкоствольных ружей взметнулись к небу. Грянул залп — грохот ударил по ушам, вспугнул чаек с обрыва, прокатился над морем. Пороховой дым окутал постаменты, и сквозь него уже бежали факельщики, поджигая хворост. Огонь занялся быстро — сухое дерево, пропитанное маслом, вспыхнуло разом, и восемнадцать костров взметнулись к небу, как восемнадцать огненных столбов.
Барабаны забили снова — часто, яростно, словно сердце, бьющееся в последний раз. И под этот бой, под грохот рушащихся постаментов, под вой пламени Сергей стоял и смотрел на огонь. Пламя отражалось в серебре его доспеха, плясало на чеканной мыши, на земном шаре, на чёрных прожилках воронения.
Восемнадцать. Для такой победы — капля в море. Минимум. Так говорил разум. Но где-то глубже, там, куда разум не дотягивался, была пустота, грусть и печаль. А может, и не только это.