Девятиэтажка - часть вторая

Но не все побежали.

Справа, со стороны западного склона, где частокол спускался к реке, накатывала другая волна. Тяжёлая конница — плотный клин сотни в три всадников, — обходила основное поле боя, намереваясь ударить во фланг. Они шли быстро, молча, без криков, и Сергей понял: это ударный отряд. Лучшие воины. Те, кто не побежит.

Но их уже ждали.

Каре. Шестьдесят человек — вчерашние рыбаки, отроки, почти дети, — замерли, глядя на приближающийся клин. Многие молились, губы беззвучно шевелились. У одного, совсем юного белобрысого паренька, дрожали руки, и он всё поправлял ремень щита, хотя тот был затянут до предела. Другой, постарше, с загорелым на солнце лицом, часто моргал, глядя на смерть, идущую на них стальной лавиной.

Инструктор, немолодой уже прапорщик с седыми усами, прохаживался за спинами бойцов и хриплым голосом орал:

— Держать строй, мать вашу! Щиты плотнее! Пищальники — фитили не гасить! Запомните: побежите — умрёте все. Будете стоять — умрёте не все. Стоять!

В центре каре, Сергей увидел Володю. На его шее висел большой барабан, мальчишка был бледен, но держался прямо. Он смотрел на приближающихся всадников и ждал. Рядом с ним второй барабанщик, тоже из отроков, молился скороговоркой, но когда Володя поднял палочку, он тут же взял себя в руки.

Барабан забил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… — и шестьдесят человек сделали шаг вперёд.

Клин приближался. Сергей видел их лица: отборные воины в добротных кольчугах, с длинными копьями и саблями. Они шли рысью, держа строй, и земля гудела под копытами их коней. Сто метров. Восемьдесят.

— Пищальники, товсь! — заорал инструктор.

Артиллеристы вскинули тяжелые трубы, уперев их в развилки подставок. Фитили тлели, и каждый пищальник молился, чтобы не дать осечку. Наводчики целились в самую гущу, в центр клина, туда, где ехали самые тяжёлые всадники.

Сорок метров. Тридцать.

— Пли!

Грохнуло. Пищали ударили почти в упор, и передние ряды клина исчезли. Лошади, пробитые картечью, рухнули, увлекая за собой всадников. Кого-то просто разорвало на куски, и кровавая взвесь осела на траву. Задние, не успев затормозить, врезались в упавших, и на мгновение атака захлебнулась.

— Первая шеренга, щиты! Вторая, копья! Заряжай! — орал инструктор.

Пищальники, обжигая руки о горячие стволы, работали как заведённые: прочистить ствол банником, засыпать порох, забить пыж, уложить картечь, прибить, снова пыж. Дым окутал каре, и в этом дыму, спотыкаясь о тела, степняки уже перестраивались.

Они отхлынули, развернулись и снова пошли. На этот раз шире, охватывая каре с двух сторон, пытаясь разорвать строй.

— Барабан, беглый! — крикнул инструктор.

Володя поднял палочку, и ритм сменился. Частые, гулкие удары, как пульс загнанного зверя. Сердце билось в такт, и шестьдесят человек, повинуясь этому ритму, перешли на бег. Каре качнулось, углы поплыли, но строй удержался. Они бежали навстречу врагу, и это было страшно — шестьдесят против трёх сотен.

И тут случилось то, чего Сергей не ожидал.

Ритм дрогнул, замирая вместе с каре, а из центра, прямо из-за спин барабанщиков, вылетели небольшие цилиндрики — три штуки, один за другим. Они описали дугу и упали перед наступающими всадниками. В следующий миг из них повалил дым. Густой, непроглядный, клубящийся, ядовито-красный, как кровь, как раскалённый уголь. Он вздымался вверх, растекался в стороны, застилая поле между каре и врагом.

Степняки, уже пришпорившие коней для решающего удара, влетели в эту стену и пропали. Кони заржали, встали на дыбы, отказываясь идти в красное марево. Задние ряды, не видя ничего, кроме клубов дыма, замедлились.

— Барабан, беглый! — крикнул инструктор.

Ритм тут же сменился. Частые, гулкие удары. Каре пошло в сторону, разворачиваясь ромбом к атакующим.

— Пищальники, залп!

Снова грохнуло. На этот раз не все стволы — одна пищаль дала осечку, но остальные ударили прямо в дым, и вторая волна захлебнулась. Кони, совсем обезумевшие от грохота, вставали на дыбы, сбрасывали всадников, топтали их копытами.

Но кое-где враг всё равно добежал, и каре содрогнулось. Лязг железа, крики, ржание — всё смешалось. Один из щитоносцев, тот белобрысый паренёк на которого Сергей обратил внимание, не выдержал, бросил щит и побежал, но сделать успел всего три шага, — стрела вошла ему между лопаток. Инструктор даже не обернулся.

Барабан надрывался. Ритм держал строй, не давал рассыпаться. Кто-то упал, его место занял второй, третий. Щиты трещали, копья ломались, но строй держался.

И тогда степняки пошли на третий заход. Пищальники выстрелили в упор — на этот раз все стволы, — и передняя шеренга врага легла. Но задние уже рвались внутрь.

— Держать! Держать! — орал инструктор.

Строй трещал по швам. Люди падали, их оттаскивали в центр. Кровь заливала траву, и Сергей уже толком ничего не видел, слыша только глухие удары неумолкающего барабана: бум… бум… бум… Он бы давно кинулся на выручку, но понимал что еще не время, что сейчас он ничем не поможет, если кому и суждено выжить в этой давке, так только тем кто стоит внутри несгибаемого каре. Чуть не плача, он слушал как стучит барабан и молился, чтобы бомбы прилетели скорее.

И они прилетели. Сразу три штуки.

Грохот перекрыл всё. Взрывы разметали коней и людей, и уцелевшие, побросав оружие, бросились врассыпную. Третья атака захлебнулась.

— Сомкнись! Копья к бою! — гаркнул инструктор, и каре, залитое кровью, израненное, но живое, снова ощетинилось железом.

— Пора! — заорал Сергей, пришпорил Лену и, махнув витязям, рванул вперёд. Следом, гремя железом, пошла дружина Бабки. Все три десятка врезались в перемешавшиеся ряды степняков с фланга, и началась резня.

Первым, кто встал на пути Сергея, оказался воин в ламеллярном доспехе — длинные стальные пластины, скреплённые кожаными ремнями, покрывали его от плеч до колен. Поверх доспеха был накинут тёмно-синий плащ, расшитый серебряной нитью. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, говорило о возрасте, но глаза горели молодой, неукротимой злобой. Скулы — широкие, как у всех степняков, — туго обтянуты сухой, обветренной кожей. В правой руке он сжимал тяжёлый шестопёр — шипастое навершие на длинной рукояти, которым можно было крушить и щиты, и шлемы. Левой он натягивал повод, разворачивая коня навстречу Сергею.

Лена, словно почуяв достойного врага, сама взяла чуть в сторону, давая Сергею угол для удара. Воин ударил первым — шестопёр обрушился сверху, целясь в голову. Сергей уклонился, пропуская шипастый шар мимо, и рубанул ответно — меч лязгнул по стальным пластинам, высекая искры, но не пробил. Тогда Сергей, почти не думая, дёрнул левой рукой, нажал большим пальцем тугую кнопку на наруче, и грохнул выстрел — дробь ударила врагу в лицо с расстояния вытянутой руки. Воин захрипел, выпустил шестопёр и начал заваливаться с коня, заливая синий плащ кровью.

Слева, в десятке шагов, Магомед схватился с другим знатным степняком — молодым, мощным, в золочёной кольчуге поверх кожаной рубахи. Шлем его был украшен волчьим хвостом, а в руке блестела сабля с рукоятью, оплетённой золотой проволокой. Он крутил ею над головой, рассыпая солнечные блики, и что-то орал — то ли боевой клич, то ли проклятие. Магомед встретил его молча, без крика. Булава описала короткую дугу и обрушилась на врага — сначала по коню, перебивая хребет, потом по всаднику, когда тот попытался вскочить с земли. Золочёный шлем смялся, как бумажный.

Правее Вадим и Нурлан прорубались сквозь группу пеших — тех, чьих коней уже убили. Один из них, приземистый, с выбритой до блеска головой и лицом, покрытым ритуальными шрамами, бросился на Вадима с двумя ножами, пригнувшись, как зверь. Вадим принял первый нож на щит, второй — на наруч, а потом коротко ударил мечом снизу вверх, распарывая врагу живот. Степняк упал на колени, выронил ножи и завалился лицом в траву.