Опасные желания

Он так потрясен тем, что я говорю на его языке, что едва не падает на пол.

Все так же по-французски я произношу: — Я говорю на русском, английском, французском и немецком. Немного понимаю корейский, но недостаточно, чтобы вести беседу. Только чтобы знать, когда проходят переговоры о поставке оружия.

— Поздравляю с твоими лингвистическими талантами, — громко говорит Киллиан, — но ты здесь не единственная, кто говорит по-французски.

Рафаэль едва слышно шепчет: — Schwanz.

Это немецкое слово, означающее «член». И оно произнесено с такой свирепой ненавистью, что подает мне идею.

Как можно тише и быстрее я спрашиваю Рафаэля по-немецки, не может ли он достать мне телефон.

Но прежде чем я успеваю проверить его преданность или степень страха перед Киллианом, меня хватают за шиворот и оттаскивают в сторону, а Рафаэль, тяжело дыша, падает в кресло, к которому я его подвела.

— Что ты ему сказала?

Одной рукой Киллиан обхватывает меня за шею. Другой сжимает мое горло. Он нависает надо мной, возвышаясь на два с лишним метра, и смотрит на меня убийственным взглядом.

Я плохо умею врать. Мои эмоции всегда отражаются на лице, а голос выдает правду, повышая тон и дрожа от чувства вины. А учитывая, что я верю в угрозу Киллиана всадить нож в грудь Рафаэля, выбор у меня невелик. Поэтому я просто говорю ему правду.

— Я спросила, не может ли он достать мне телефон.

Киллиан, похоже, удивлен моей откровенностью. Он на мгновение замирает, словно не зная, как поступить.

— Чтобы ты могла позвонить этому своему Назу?

— Нет. Чтобы я могла позвонить Димитрию.

Мой ответ его злит. Он притягивает меня к себе, его рука все крепче сжимает мое горло. Я не сопротивляюсь, потому что думаю, что это только усугубит ситуацию, но мне приходится взять себя в руки и схватить его за запястья. Они толстые, как древесные ветви, мускулистые и твердые, как железо.

— Ты говорила, что ненавидишь Димитрия.

Мой голос срывается от давления на гортань.

— Да. Но если я не вернусь к нему в ближайшее время, он убьет Наза. Я должна дать ему понять, что в том, что я не вернусь, нет вины Назира.

На лице Киллиана читается крайнее изумление. Он смотрит на меня, изучая выражение моего лица, его взгляд мечется по нему. Его хватка ослабевает, но он не отпускает меня. Напротив, притягивает меня к себе, так что мы едва не касаемся друг друга. Наконец в его глазах появляется понимание.

— Ты сделаешь все, чтобы защитить его, не так ли?

— Да.

— Даже рискнешь навлечь на себя мой гнев и вернешься к человеку, которого, по твоим словам, ненавидишь.

— Я сделаю все, даже пожертвую своей жизнью.

— Это патология.

— Это любовь.

Киллиан совершенно забыл о существовании Рафаэля. Он сосредоточенно смотрит на меня, сдвинув брови и не моргая. Приглушенным, непривычным голосом он говорит: — Ты все время повторяешь это слово. Любовь. Как будто это что-то настоящее.

Мне становится легче дышать, потому что его хватка на горле ослабла до такой степени, что он просто держит руки на моей шее спереди и сзади. Теперь его прикосновение нежное, мягкое, как ласки возлюбленного.

— Это единственное, что имеет значение, — с жаром отвечаю я, глядя ему в глаза. — Это единственное настоящее, что вообще существует.

По его рукам пробегает легкая дрожь, словно электрический разряд. В глубине его карих глаз мерцает что-то, древний, неумолимый пафос, рвущийся наружу.

— Покажи мне.

Я моргаю.

— Эм. Что?

Его взгляд опускается на мои губы. Выражение лица меняется. Оно как-то смягчается, но в то же время наполняется чувством, которое не совсем похоже на желание. Это больше похоже на…

Острую тоску.

— Я сказал, покажи мне. Я хочу, чтобы ты поцеловала меня так, как целовала бы его.

У меня сбивается сердцебиение. Внезапно я не могу вздохнуть.

— Или Рафаэль пострадает, — добавляет Киллиан, все так же пристально глядя на мои губы.

У меня сводит живот. Под мышками становится влажно. Пульс учащается, как у ракеты, и у меня начинают дрожать колени. Я не могу этого сделать. Ни за что на свете я не стану целовать этого человека. Этого грубияна. Я лучше поцелую акулу. Но Рафаэль – он причинит Рафаэлю боль. Я не могу этого допустить, я должна…

— Решай, — командует хриплы шепотом Киллиан.

Боже, если ты меня слышишь, я знаю, что проклята, но сейчас мне бы очень не помешало чудо. Пожалуйста, убей Киллиана. Идеально было бы устроить ему обширный инсульт.

Киллиан уже громче повторяет: — Решай. — И бросает мрачный взгляд на Рафаэля.

Я приподнимаюсь на цыпочки и быстро целую Киллиана в губы.

Когда я отстраняюсь, он смотрит на меня. Затем пожимает плечами, убирает руки с моей шеи, подходит к Рафаэлю, хватает его за горло и поднимает другую руку над головой, сжав кулак. Рафаэль вскрикивает и съеживается.

— Нет!

Мое вмешательство его не смущает. Он просто смотрит на меня с невозмутимым видом. Затем достает из заднего кармана складной нож, открывает его привычным движением руки, и Рафаэль издает еще один крик ужаса, на этот раз еще более пронзительный.

Я вскидываю руки.

— Стой!

Взгляд Киллиана невыразительный, почти скучающий.

— Это не переговоры.

Этот человек действует мне на нервы. Я расправляю плечи, делаю несколько шагов навстречу, беру его небритое лицо в ладони и целую.

Целую по-настоящему, с языком, вкладывая в поцелуй всю душу, прижимаюсь к нему всем телом, заставляя себя вспомнить все поцелуи, которыми мы с Назом когда-либо обменивались. Я представляю, как его сильные руки обхватывают меня за спину и прижимают к груди, как его сердце бьется у меня под грудью, как его горячий рот и удивительно мягкие губы касаются моих, как из его горла вырывается низкий страстный стон.

Я полностью отдаюсь этому чувству, в глубине души понимая, что это только ради Рафаэля и что это ужасная, ужасная ошибка.

Потому что Киллиан отвечает на мой поцелуй с отчаянием человека, пытающегося спастись от гибели в водной пучине.

В его поцелуях и объятиях – неизведанная страсть, какая-то ненасытная тьма, которой нет конца. В его поцелуе – черный, бездонный голод, который может поглотить все на своем пути или сжечь дотла, как неконтролируемый лесной пожар.

Он целует меня так жадно, что я выгибаюсь в пояснице, цепляюсь за его плечи и прерывисто дышу через нос, пока он яростно терзает мой рот.

Наконец, спустя, кажется, целую вечность, он отрывается от моих губ, прерывисто дыша, его грудь тяжело вздымается. Мы стоим, застыв, не в силах пошевелиться, молча глядя друг другу в глаза.

Киллиан медленно моргает, его веки опускаются и поднимаются, зрачки расширены, как будто он под кайфом. Дрожащим голосом он выдыхает: — Спасибо.

Затем он отталкивает меня в сторону, поднимает с пола нож, подходит к Рафаэлю, сидящему в кресле, и вонзает лезвие ему в грудь.