Страница 124 из 191
– Время моё, Кирилл, – сказал он лакею, убиравшему шары. – Принеси-ка мне бутылку портеру, – добавил он неожиданно для самого себя: ему не хотелось ни пить, ни оставаться в накуренной биллиардной.
– Слушаю-с.
На третьем биллиарде играли в пять шаров игроки-завсегдатаи, звёзды нового поколения. На их партию смотрело человек десять. Спиной к Штаалю, с любопытством следя за игрою, стоял сгорбленный старик. Штааль бегло скользнул взглядом по его спине и жёлто-седому затылку.
«В Париже биллиарды больше наших, – подумал он почему-то. – И кии там кривые, шары толкают толстым концом…»
– А, ты портеру потребовал, тигра лютая, – весело сказал вернувшийся Насков. – Увлекательная мысль.
Он вытер руки о панталоны, налил полный бокал и выпил залпом.
– Будь здоров!..
«Из этого стакана не пить», – отметил в уме Штааль.
– Послушай, как влачатся твои дела с божественной Шевалье? – спросил развязно Насков, очевидно желавший развеселить проигравшего приятеля. – Мне говорил Бальмен…
– Никак.
– Рифма: чудак! Есть ещё рифма, но об оной умолчу (он приложил палец к губе и сделал испуганное лицо, затем быстро засмеялся).
– Ты думаешь, так легко сойтись с госпожой Шевалье?
– А ты думаешь, так трудно? У тебя есть сто рублей?
«Нет», – хотел было ответить Штааль и утвердительно кивнул головой.
– Тогда завтра, часов в пять, поезжай к ней с посещением.
– Да я не знаком!
– Сие не требуется, сын мой. Ты приказываешь доложить. Божественная тебя принимает. «Madame, je suis tres malheureux…»[170] – (Насков хорошо владел французским языком и считал необходимым грассировать; однако грассирование у него, как у всех нарочно картавящих людей, совершенно не походило на французское). – «Сударыня, мне до смерти хочется попасть на ваш бенефис, но, увы, все билеты расписаны за два месяца. Вы одни можете ввергнуть меня в блаженство…» Тут ты бросаешь на стол сто рублей.
– Не видала она моих ста рублей.
– Видала, натурально. Но она бережлива, как всякая француженка, и жадна, как всякая актёрка. Ста рублей за билет, стоящий три, рядовой дурак не даст – Кроме того, ты красивый мальчик. Я вижу отсель её благосклонную улыбку.
– А дальше что? – спросил заинтересованный Штааль.
– Дальше ты можешь, например, сказать, что ты видел в Париже в её роли знаменитую Нунчиани. Разумеется, ты её и во сне не видал, но это не имеет никакого значения. «Ах, вы бывали в Париже?. Простите, мосье, я не разобрала вашу фамилию» Ты называешь. Она ничего не понимает в русских фамилиях: ей всё одно – что Шереметев (у него неожиданно вышло: Шемеретев), что Штааль…
– Или что Насков.
– Pardon, я Бархатной книги…[171]
– А я шёлковой, – сказал Штааль и сам покраснел от того, что так глупо сострил. – К тому же у нас нет под рукою Бархатной книги.
– Позволь. Я тебе докажу. Мой пращур…
– Не трудись.
– Впрочем, не в этом дело. Повторяю, божественная ничего не понимает. Ты горячо восклицаешь, что Нунчиани и Давиа не достойны быть у ней служанками. Она мило и конфузливо улыбается: «Мосье, вы преувеличиваете…» – «Сударыня, я клянусь…» Клянись всем, что придёт в голову, это тоже не имеет значения. Если хочешь, моей жизнью, не препятствую. Цени любезность, потому что, по правде, Давиа много лучше твоей Шевалье. Кому и знать, как не мне: не скрою, дело прошлое, прелестная Давиа дарила меня своей милостью…
– Об этом я что-то не слыхал.
– Cher ami,[172] ты тогда бегал под столом. Я потратил на неё более ста тысяч.
– И того не слыхал. Я думал, ты и десяти тысяч не имел сроду.
– Ты думал? Так ты не думай. Ежели ты будешь думать, то что будут делать Аристотель, Платон, Фукидид? Кстати, ты знаешь, как звали жену Фукидида? Фукибаба… Понимаешь: жена Фуки-дида Фуки-баба.
Он залился мелким смехом.
– Старо! Ещё в училище слышал.
– Старый друг лучше новых двух. И даже лучше новых трёх… Passons…[173] Я продолжаю. Божественная улыбается ещё милее и безмолвственно взирает на тебя с вожделением. На твоей очаровательной фигуре, к счастью, ничего не написано: может быть, у тебя, опричь наличного капиталу, сто тысяч душ. Ты просишь дозволения бывать в доме. «Ах, я буду очень рада…» Dixi.
– Скорее всего, меня просто не примут: «Барыня велела узнать, что вам угодно?»
– Tiens,[174] об этом я не сделал рефлексии… Впрочем, это не беда. Ты становишься нахален: «Скажи, что имею важнейшее персональное дело». Девять шансов из ста… я хочу сказать, девять шансов из десяти: тебя примут.
– Ну а ежели у меня нет сейчас свободных ста рублей? – краснея, сказал Штааль.
– Ах вот что, – разочарованно протянул Насков. – Тогда другое дело. К сожалению моему, я беру назад всё ценное и мудрое, что было мною сказано. Тогда проклинай свою столь плачевную судьбу. Человек, не имеющий ста рублей, не достоин звания человека. Dixi.
– Предположим, я мог бы взять взаймы.
– Не будем предполагать, сын мой. Достать взаймы сто рублей в этой развратной, себялюбивой столице! Не льстись несбыточным сном… Разве что жалованья подождёшь? Поголодай, правда: нет беды в том, чтоб поголодать для любимой женщины. C'est une noble attitude[175] (слово «attitude» тоже у него не вышло). Кстати, прости, я выпил весь твой портер. Не заказываю для тебя другой бутылки: ты, натурально, обиделся бы, и ты был бы прав… Теперь видишь, как это просто? Вперёд всегда слушай дяденьку… Ты ещё остаёшься? Тогда прощай, я бегу. Ещё надо быть во дворце. Я обещал одному человеку (он назвал громкую фамилию). Скоро придёшь сюда опять?
– Едва ли… Впрочем, может, завтра приду.
– Приходи, отыграешься. Ты сделал успехи, сын мой, я тебе говорю. Прощай, расцеловываю тебя, однако лишь мысленно.
Он застегнул плащ на одну пуговицу и своей бодрой лошадиной походкой вышел из биллиардной.
«Куда же мне пойти? Скука какая! – подумал тоскливо Штааль. Наклонившись к столику – так, чтобы никто не видел, – он заглянул в кошелёк. – Три, шесть, семь рублей… Потом опять буду в ресторации обедать в долг… Господи, когда же придёт конец этой нищете!»
Дела его не улучшались от того, что он постоянно размышлял и говорил о преимуществах богатых людей перед бедными. Зорич умер и ничего ему не оставил. Штааль, стыдясь, ловил себя на том, что вспоминал о своём воспитателе не иначе как со злобой.
Он встал, сердито протянул руку поверх головы скромного посетителя, который робко, искоса на него смотрел с дивана, и снял с гвоздя шинель. Освободившийся биллиард уже снова был занят; лакей с обречённым видом нёс назад только что убранные шары. Штааль повернулся, надевая шинель, и опять ему у третьего биллиарда попался на глаза тот же жёлто-седой затылок.
«Что денег я тогда извёл в Париже! – подумал он. – Ведь и Семён Гаврилович немало присылал, и Безбородко дал на ту дурацкую командировку. Обоих более нет в живых. Прошла и моя молодость, – верно, и я скоро околею… Питт тоже тогда предлагал денег, я сблагородничал, отказался. Теперь пригодились бы… Глупый я был мальчишка!»
Он вздохнул и направился к двери. Проход мимо третьего биллиарда был занят игравшим с борта чиновником. Штааль остановился, пренебрежительно глядя на новую знаменитость. Удар вышел очень искусный.
– Ну и молодец! – воскликнул восторженно один из зрителей, – такого шара сам Яков не сделает.
– Bien joue,[176] – пробормотал кто-то у стены.
Штааль оглянулся – и вздрогнул.
«Да нет, быть не может!.. Ужели Пьер Ламор?..»
170
«Мадам, я очень несчастен…» (фр.).
171
Бархатная книга – официальная роспись дворянских родов Российской империи, хранившаяся в департаменте герольдии правительствующего Сената. Название «Бархатная» происходит от малинового бархатного переплёта этой книги.
172
Дорогой мой (фр.).
173
Оставим это… (фр.).
174
Вот как (фр.).
175
Это благородная позиция (фр.).
176
Отлично сыграно (фр.).