Страница 10 из 13
— Настя! — воскликнула Саша. — Ты когда успела превратиться в зануду?
— Я не зануда! — надулась Настя.
Дверь скрипнула, и в комнату зашла невысокая загорелая женщина лет сорока — Люся. Женщина была закупщицей модной одежды: она покупала для частных клиентов наряды в Париже, Лондоне и Милане — многие так доверяли ее вкусу, что отправляли одну, когда срочно требовалось платье для особого случая.
— Ну, как, мои девочки счастливы? — спросила Люся, широко улыбаясь. И тут же возмутилась, уставившись на Настю: — Что это такое?! Ты еще не померила платье?
— Сейчас… — Настя лениво поднялась со стула и сняла с плечиков узенькое, облегающее платье без рукавов с юбкой-трапецией.
— Оно восхитительно! — Люся захлопала в ладоши. — К нему нужны пояс-цепочка, шелковые сапоги до колен и… — Она задумалась, нахмурив брови. — И черный жемчуг на шею! Я позвоню вашей бабушке. Если нет черного жемчуга, нет смысла надевать это платье. — Взгляд у Люси стал мечтательным. — Сказать вам, дорогие мои, почему я так люблю Шанель?
Девушки кивнули.
— Шанель — это настоящая роскошь. Любое платье Шанель — только начало, лишь основа, фон… для бриллиантов от Тиффани, для «Астон Мартина», для яхты… Разве можно сравнить Шанель с этим мальчишкой Готье? Любая его вещь самодостаточна — купил пальто и напялил его с джинсами и кроссовками. Да хоть и с бейсболкой!
— Шанель тоже надевают с джинсами, — пробурчала Саша.
— Несчастные люди, — содрогнулась хозяйка. — Они обречены.
— А чем вам не нравится Диор или Ланвин? — поинтересовалась Настя.
Люся прищурилась.
— Понимаешь, дорогая… Мне и Готье нравится. Но он не жил в то время, когда платье можно было сравнить с картиной Моне или книгой Толстого. Тогда в одежду вкладывали душу и ожидали, что ее будут носить до конца жизни. Как ты считаешь, хорошо ли шили костюм, который отец завещал сыну, а? Я люблю и Диора, и Ланвин — Кристиан был такой вежливый юноша, а Жанна такая элегантная! — но… В Коко, кроме невообразимой изысканности, какого-то просто болезненного вкуса, удивительной дотошливости и требовательности, было что-то… животное. Порочное. Какая-то нечистая сила. Наверное, именно поэтому ее наряды — не просто верх элегантности, а… магия, сексуальность, нечто… запретное.
— Вы так говорите, как будто знали ее лично, — усмехнулась Саша.
Женщина мрачно на нее посмотрела.
— А ты как думаешь? — спросила она, развернулась и ушла.
— Она серьезно? — растерялась Саша.
— Да черт их знает, этих бабушкиных подружек! — всплеснула руками Настя. — Ладно, берем манатки и едем домой.
Они забрали дорогие портпледы с нарядами, выслушали пожелания насчет обуви, расцеловались с Люсей и сели в черный «Крайслер Круизер». Каждый раз, садясь в машину со стороны пассажира, Настя ощущала вину. И каждый раз это выводило ее из себя. И сквозь чувство вины прорывалось возмущение: а, собственно, почему она должна водить машину, если это не она придумала жить в тридцати километрах от города, то есть от Москвы? В Москве можно ездить на такси, в крайнем случае — на метро, и никто не обязан управлять автомобилем, как того требуют Анна, Аглая и Амалия. Конечно, Настя умела водить — но каждый раз самостоятельная поездка доводила ее до истерики.
— Ты любишь водить машину? — спросила Настя у сестры, которая сидела на водительском сиденье.
— Обожаю! — воскликнула Саша.
— Я не настоящая Лемм, — загрустила Настя. — Я — фальшивка!
— Значит, ты быстро выдохнешься! — расхохоталась Саша. Поймав удивленный взгляд Анастасии, пояснила: — Ну, как поддельные духи…
— Очень смешно! — фыркнула Настя и отвернулась к окну.
В Доме было тихо. Амалию красила визажистка, Аглаю массировали, Анна отдыхала с маской на теле и лице.
Саша прошла к себе в комнату и обнаружила, что ее ждет ванна. У каждой жительницы Дома была своя ванная комната — с рождением новой девочки, по мере ее взросления, они переделывались по вкусу хозяйки. Сашина была темно-синяя, с украшениями из цветного стекла в виде морских звезд, русалок и водяных. На этот раз в просторной ванне была вода, судя по запаху, морская. И она светилась! Крошечные звездочки сияли в голубоватой воде, дно было устлано водорослями, а где-то тихо шумел прибой и пищали чайки. Несмотря на мрачное расположение духа и на обострение неприязни к семейным устоям, Саша не могла не восхититься. Она сбросила одежду, зажгла свечи, пахнувшие весенними южными ароматами, погрузилась в воду и почувствовала на губах солоноватый вкус. Кожу приятно обвивали гладкие водоросли, вода была в меру горячей, и прибой так естественно шумел, что все Сашино недовольство вдруг куда-то подевалось. Девушка закрыла глаза и позволила себе получить удовольствие от того, что живет в очень особенной семье, в очень особенном Доме и принимает такую ванну, что королева английская и та обзавидовалась бы.
А Настя пошла в солярий — самый занятный солярий в мире. Находился он в небольшом подвальном помещении, куда входить надо было со двора. Ничего похожего на заурядные пластмассовые машины, в которых живой человек сам себе кажется гамбургером и ему мерещится, что вот сейчас придет какой-нибудь великан-людоед и слопает этот гамбургер, здесь не имелось. Пол в комнате был усыпан толстым слоем розового песка — теплого, так как пол был с подогревом. Одна стена представляла собой изумительный вид морского побережья. В комнате стояли пальмы в кадках, а лампа для загара откидывалась от стены и нависала над тем, кто грелся в песочке. Можно было нажать на кнопку и обрызгаться прохладной водой, заказать сильный ветер, расслабляющий или бодрящий запах, музыку или шум волн. Настя растянулась на песке, включила блюз — настоящий новоорлеанский блюз 20-х годов — и на время забыла о том, как трудно ей, бедной-несчастной, жить в таких невыносимых условиях.
К половине десятого все женщины собрались в большой квадратной комнате, которая была разделена на две части: в одной стоял длинный стол, накрытый белой скатертью, а в другой вокруг низкого столика теснились диваны и кресла.
Пока приглашенные официанты накрывали в столовой, женщины устроились на диванах с бокалами коктейлей в руках.
— За нас! — провозгласила Амалия.
— Ура! — подхватили все.
— Ну, — Анна толкнула Аглаю в бок, — рассказывай, что у тебя с этим писателем!
— У меня с ним ужас! — расхохоталась Аглая, хватившая стакан «Яблочной Маргариты». — Вы же знаете, как я люблю талантливых мужчин! Он меня приглашал в рестораны — его там все узнавали, просили автографы, я отогревала свое холодное сердце в лучах его славы, а потом он пригласил меня домой, и тут я почувствовала — что-то не так. Понимаете, у талантливого мужчины совершенно особенная аура — даже если он подонок и мерзавец. Они… они горят, как костер, и тебя тянет на это тепло, и хочется хоть на пять минут устроиться поудобнее, уставиться на пламя и пригреться… Ух! В общем, никакого пламени я не ощутила. Так — угольки.
— Ты про секс, что ли? — уточнила Анна.
— Про секс, конечно, тоже, — кивнула Аглая. — Но одно вытекает из другого. Не было у него этой ауры. И секс был какой-то бездарный: как бы по протоколу, без души. Я лежала и думала: почему у соседей приемник так громко играет, и вообще, чего они Распутину завели — озверели, что ли? А он, понимаете, — тыр-пыр, никакого вдохновения… И мне все время было его жалко — так он пыхтел и старался… и все лез мне шею кусать, как будто его кто-то напугал: не будешь кусать женщин в шею, не видеть тебе ни денег, ни счастья… Ну, вот, а потом он размяк и признался… что за него пишут «негры». Представляете?! Я-то запала на талант, а он, оказывается, давно уже не пишет, только редактирует. Нет в нем этого источника, нет божьей искры!
— И что, ты с ним рассталась? — спросила Настя.
— Разумеется! — вспыхнула Аглая. — Ты еще спроси, не купила ли я сумку «Гермес» на рынке! У меня все настоящее, и любовники в том числе!
— Кстати, я до сих пор не понимаю, зачем вам «Биркин»! — вмешалась Саша. — Что такого в этой сумке, отчего она стоит четыре тысячи долларов, а?