Сильвия и Бруно

— Такая манера обучения, была, несомненно, задумана с самыми лучшими намерениями, — сказал Артур, — но она довела многих своих жертв до того, что они вообще с тех пор избегают церковной службы.[52]

— Боюсь, и я сегодня её избежала, — сокрушённо согласилась леди Мюриел. — Должна была написать Эрику письмо. Не знаю… сказать ли вам, что он думает о молитвах? Представил мне всё в таком свете…

— В каком свете? — спросил Артур.

— Что всё, происходящее в Природе, совершается согласно незыблемым, вечным законам — и Наука нам это доказывает. Поэтому просить о чём-нибудь Бога (за исключением, разумеется, тех случаев, когда мы молимся о ниспослании духовных благ) — значит требовать чуда; а этого мы делать не вправе. Я таким вопросом никогда и не задавалась, может быть поэтому мне стало вдруг грустно-грустно. Скажите же мне, прошу вас, что бы вы на это ответили?

— Я не расположен обсуждать затруднения капитана Линдона, — сурово ответил Артур, — тем более в его отсутствие. Но если это ваши затруднения, — уже более спокойно закончил он, — то я выскажусь.

— Это мои затруднения, — произнесла она, вся подаваясь к нему.

— Тогда начнём с вопроса: «Почему вы ожидаете ниспослания духовных благ?» Разве ваш разум не часть Природы?

— Да, но ведь нужно учесть свободу воли — я способна выбрать это или то, и Бог может повлиять на мой выбор.

— Так вы не фаталистка?

— Нет, нет! — с горячностью воскликнула она.

— Благодаренье Богу! — сказал Артур, обращаясь к самому себе и так тихо, что я один расслышал.[53] — Тогда вы согласитесь, что я могу, путём свободного выбора, передвинуть эту чашку, — и он сопроводил слова действием, — в ту сторону или в эту сторону.

— Я согласна.

— Что ж, давайте посмотрим, как далеко простирается действие «незыблемых законов». Чашка сдвигается, потому что моя рука приложила к ней определённую механическую силу. Моя рука также двигается вследствие того, что некие определённые силы — электрические, магнитные или какие ещё там силы оказываются в конце концов «нервическими» — приложены к ней моим мозгом. Впоследствии, когда завершится построение данной науки, эти запасённые мозгом нервические силы, вероятно, сведут к химической энергии, поставляемой мозгу кровью и в конечном счёте извлекаемой из пищи, которую я ем, и из воздуха, которым я дышу.

— Но не будет ли это самым настоящим фатализмом? Где же тогда искать свободу воли?

— В выборе нервных путей, — ответил Артур. — Нервическая энергия мозга, вполне естественно, может быть пущена как по одному нервному пути, так и по другому. И чтобы решить, какой нерв её заполучит, нам требуется нечто большее, чем «неизменный закон природы». Это «нечто» и есть свобода воли.

Глаза леди Мюриел заблестели.

— Я поняла, что вы хотите сказать! — радостно вскричала она. — Человеческая свобода воли есть исключение в системе неизменных законов. Эрик говорил что-то похожее. Он, как я теперь думаю, указывал на то, что Бог способен и на Природу повлиять, но только через влияние на человеческую волю. Так что мы вполне можем обращаться к Нему с молитвой: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день», — поскольку множество тех причин, от которых зависит производство хлеба, находится в ведении человека. А молить о дожде или о хорошей погоде так же нелепо, как… — она остановилась, словно из боязни непочтительного слова.

Тихим, низким голосом, дрожащим от переполнявших его чувств, и с торжественностью человека, присутствующего наедине со смертью, Артур медленно проговорил:

— Будет ли состязающийся со Вседержителем ещё учить?[54] А мы, «полуденным лучом рождённый рой»,[55] даже чувствуй мы в себе силу направить энергию Природы в ту или в эту сторону, — энергию той Природы, в структуре которой мы занимаем такое незначительное место, — разве сможем мы, со всем нашим безграничным высокомерием, со всем нашим жалким чванством, воспрепятствовать этой способности Предвечного? Говоря нашему Создателю: «На сим хватит. Ты сотворил, но править не можешь!»?

Леди Мюриел спрятала лицо в ладонях и сидела не шевелясь. Только шептала:

— Благодарю, благодарю, благодарю!

Мы поднялись для прощания. Артур с видимым усилием произнёс:

— Ещё одно слово. Если пожелаете узнать силу молитвы — молитвы обо всём и вся, в чём только человек имеет нужду, — испытайте её. Просите, и дано будет вам.[56] Я — испытал. И знаю теперь, что Бог отвечает на мольбу!

Возвращались мы молча, пока не подошли к нашему дому, и тогда я услышал Артуров шёпот, словно эхо моих собственных мыслей: «Почему ты знаешь, жена, не спасёшь ли мужа?»[57]

Больше мы этого предмета не касались. Сидели и беседовали, час за часом провожая этот последний совместный вечер, незаметно утекающий в небытие. Артур имел много чего рассказать мне об Индии, о той новой жизни, что ожидала его впереди, и о предстоявшей ему деятельности. Его широкая и щедрая душа казалась слишком полна благородным честолюбием, чтобы в ней хватило места пустым сожалениям или обидам на несправедливость судьбы.

— Ну вот и утро! — сказал, наконец, Артур, вставая и направляясь к лестнице, ведущей наверх. — Через несколько минут покажется солнце. Я коварно лишил тебя возможности отдохнуть в эту последнюю ночь, но ты меня прости — всё не мог принудить себя сказать тебе «Спокойной ночи». И Бог знает, увидишь ли ты меня когда-нибудь вновь или услышишь обо мне!

— Ну услышать-то услышу, не сомневаюсь в этом! — как можно сердечнее отозвался я и тут же процитировал заключительные строки этой загадочной поэмы Роберта Браунинга «Уоринг»:

— Да, взгляни на Восток! — подхватил Артур, останавливаясь у лестничного окошка, из которого открывался захватывающий вид на море и восточный горизонт. — Запад — вот подходящая могила для тоски и печали, для всех ошибок и глупостей прошлого, для его увядших надежд и схороненной Любви! С Востока приходит новая сила, новые стремленья, новая Надежда, новая Жизнь, новая Любовь! Здравствуй, Восток! Привет тебе, Восток!

Его последние слова всё ещё звучали в моей голове, когда я входил в свою комнату и раздвигал на окне занавески, ибо как раз в эту минуту солнце во всём своём великолепии вырвалось из водяной тюрьмы океана и осенило мир светом нового дня.

— Пусть так и случится с ним, со мной и со всеми нами! — проговорил я в раздумье. — Всё, что есть злобного, мертвящего, безнадёжного, да исчезнет с прошедшей Ночью! И пусть всё, что есть доброго, живительного и дарящего надежду, восстанет с рассветом Дня!

Исчезайте с Ночью, холодные туманы и вредоносные испарения, мрачные тени и свистящие ветры, и заунывное уханье совы; просыпайтесь с появлением Дня, неудержимые стрелы света и целебный утренний бриз, рвение пробуждающейся жизни и безумная музыка жаворонка! Привет тебе, Восток!

Исчезайте с Ночью, облака невежества, губительное влияние греха и тихие слёзы печали; выше, выше поднимайтесь в свете Дня, сияющая заря знания, свежее дыхание чистоты и трепет всемирного вдохновения! Привет тебе, Восток!

Исчезайте с Ночью, память умершей любви и сухие листья погибших надежд, слабый ропот и унылые сожаления, от которых цепенеют лучшие движения души; вставайте, расширяйтесь, вздымайтесь выше живительным приливом, мужественная решимость, бесстрашная воля и устремлённый к небесам горячий взгляд веры, которая есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом![58]

52

Как читатель уже не раз имел возможность убедиться, Кэрролла беспокоили многие стороны церковной жизни. В частности, его очень заботила тема «дети в церкви», он не раз к ней возвращался. Весьма поэтому характерно, что этому вопросу он посвятил своё последнее сочинение для детей и их родителей, написанное им под Рождество 1897 года, почти перед самой своей смертью. Это предисловие к книжке «Пропавший кекс с изюмом» Э. Аллен; оно достойно того, чтобы привести его вслед за письмом, прочитанным леди Мюриел, описание воскресного дня в котором, как признаёт Кэрролл в самом начале предисловия к «Сильвии и Бруно» (эти строки выпущены в настоящем переводе), «заимствовано… дословно из речи, которую специально для меня произнёс один из моих маленьких друзей, а также из письма, присланного мне взрослой подругой».

«Автор предисловия к книге, если он не является в то же время автором этой книги, обладает одним своеобразным преимуществом: он способен распространяться о её достоинствах с той свободой, на которую не многие авторы могут отважиться, ведь сколь бы сладостно не звучало „дуденье в собственную трубу“, чужим ушам оно быстро приедается. Так позвольте уж мне воспользоваться этим преимуществом и сказать, что по моему мнению миссис Эджертон Аллен обладает весьма особенным даром писать книги для очень маленьких детей. Её диалогам присуща живописность фотографии, и я уверен, что все настоящие дети, т. е. дети, не избалованные повышенным к себе вниманием и оттого не имеющие привычки напускать на себя вид маленьких мужчин и маленьких женщин, с удовольствием прочтут рассказ о крошке „Джой“ и позабавятся умными и полными сочувствия зарисовками, которыми украсила его миссис Шьют. И ещё я считаю настоящей потерей для тысяч читателей-детишек, для которых написано так много чудесных книг, что первая книжка миссис Аллен — „Приключения маленького Хамфри“ — попустительством издателей, которые держат на неё права, исчезла из продажи

Но на этот раз порадуется не один автор данного предисловия: читатель этой небольшой книжицы также награждён своеобразным преимуществом — оно связано с обложкой, разработанной для данного случая мисс Е. Гертрудой Томсон. Если взять эту книгу обеими руками посерёдке с каждой стороны и поворачивать до тех пор, пока свет (которому надлежит падать из-за спины) не заставит заблестеть такие малюсенькие пупырышки на красном фоне, а затем покрутить её из стороны в сторону — чему легко можно будет наловчиться, — то золотой орнамент словно бы воспарит на пол-дюйма над обложкой, и глаз наблюдателя, если не сам разум, легко поверит, что стоит только подвинуть книжку, как орнамент упадёт на соседнюю часть красного фона обложки. Довольно любопытная оптическая иллюзия.

Позвольте не упустить случая и сказать одно веское слово матерям, в чьи руки может попасть эта книжица и которые имеют обыкновение брать детей с собой в церковь. Сколь бы ни были эти малютки приучены вести себя пристойно и почительно, нет никаких сомнений, что столь долгий период вынужденнного бездействия есть слишком жестокая дань со стороны их терпения. Гимны, возможно, в меньшей степени подвергают его испытанию, и какую патетическую красоту мы находим в нежных свежих голосках детишек, и с какой серьёзностью они поют! Однажды я взял с собой в церковь девочку шести лет; мне сказали, что она почти совсем не умеет читать — однако она заставила меня найти ей все те места, где ей полагалось вступать! После я сказал её старшей сестре: „С чего вы взяли, будто Барбара не умеет читать? На моих глазах она присоединилась к пению и участвовала в нём от начала до конца!“ А маленькая сестрёнка напыщено заявляет: „Она знает мелодию, но не знает слов!“ Ну хорошо, вернёмся к нашей теме — дети в церкви. Они вполне могут снести как уроки, так и молитвы; частенько они способны ухватить то немногое, что умещается в пределах их маленького разума. Но проповеди! Сердце болит, когда видишь (а со мной это случается нередко) прелестных малюток пяти или шести лет, принуждённых сиднем высидеть утомительные полчаса, не смея пошевельнуться и слушая речь, из которой они не способны уразуметь ни слова. Я искренне сочувствую маленькой девочке из приюта, которая, как мне рассказывали, писала своему другу: „Мне кажется, что когда я вырасту, то больше никогда не стану ходить в церковь. Я, мне кажется, на всю оставшуюся жизнь наслушалась проповедей!“ Неужто так и должно быть? Так ли уж зазорно позволить своему дитяти иметь при себе книжку сказок — почитать во время проповеди, чтобы скоротать эти невыносимые полчаса и превратить посещение церкви в яркое и счастливое воспоминание, а не предаваться мыслям вроде: „Больше никогда не пойду в церковь“? Думаю, нет. Мне, со своей стороны, очень хотелось бы увидеть осуществление такого опыта. Совершенно уверен, он будет успешным. Мой совет таков: специально держать кое-какие книжки для этой цели — я бы назвал их „Воскресным развлечением“ — и тогда ваш мальчик или девочка с нетерпеливой надеждой станут ожидать прихода того получаса, который раньше казался им невыносимым. Будь я священником, разрабатывающим какую-то тему, чересчур тяжкую для своих маленьких слушателей, я бы только порадовался, видя как они развлекаются своими книжками. И если эта небольшая книжица тоже когда-нибудь послужит в качестве „воскресного развлечения“, то я полагаю, что она выполнит свою задачу наилучшим образом».

53

Вопрос Артура, ответ леди Мюриэл и дальнейшие рассуждения Артура возвращали английского читателя к спорам о сущности сознания и свободе воли. Поиски ответов начались в конце XVIII века, при Пейли (см. прим [4] к главе XIX), но с большей силой возобновились в связи с успехами естествознания в середине XIX века. Последнее с неизбежностью повлекло и первое, ведь англиканская церковь, во-первых, внушала строгую «викторианскую» нравственность, и во-вторых, придерживалась концепции рабства воли, а столпы естествознания поставили себе целью бороться с авторитетом церкви в вопросе происхождения живого на Земле; как же было обминуть вопрос о природе человеческого сознания и человеческой воли?

Рядовым викторианцам было от чего потерять голову, ведь даже мнения светил науки разделились. В 1874 году Гексли, уже добившийся всемирной славы, признал, что связь между движением молекул и сознанием пока ещё не найдена (в XX веке наука уточнит, что сознание связано не с движением молекул, но с движением зарядов). В докладе «Гипотеза о том, что животные есть автоматы, и её история» Гексли указывал, что идея автоматов (или старая идея животных-машин, принадлежащая французскому просветителю Ламетри) испытала второе рождение благодаря открытию рефлекторной деятельности, а также оказалась распространённой и на человека (чем Ламетри также не гнушался). Затем, в работе «Автоматизм у животных», Гексли высказывает идею автоматов уже в самой крайней форме, как будто отрицая не только способность мысли влиять на моторную деятельность организма, но и саму возможность возникновения мысли в мозгу. Иными словами, деятельность человека, по Гексли, имеет только физическую природу, психическая отрицается. Как пишет Уильям Ирвин в книге «Обезьяны, ангелы и викторианцы» (указ. изд., с. 340), желая «избавить психологию и нравственность от скверны пагубного влияния невидимого… Гексли отбросил сознание, дабы во всей чёткой и резкой нетронутости сохранить мозг».

Однако почему бы науке не привнести свои методы, доказавшие свою всесильность в сфере материального, также и в нравственность, осторожно возражал этому «научному Вельзевулу» и «педагогическому монарху» его коллега из Оксфорда, сам «советник целой империи» и «великий тьютор», как его титуловали студенты, Бенджамин Джоуэтт. «Мне отрадно, — писал он в письме Гексли, — что Вы не окончательно отвергаете моё предположение. Кажется, Вам тоже приходило на ум, что теперь, когда нравственность вот-вот окажется погребена под физикой, Вам следовало бы попытаться найти для неё новое основание… Люди спрашивают, где тот принцип, на котором им строить теперь свою жизнь, и желают получить ответ…» (цит. по: указ. изд., с. 368).

Сам Дарвин склонялся к иной точке зрения. В книге «Происхождение человека и половой отбор» (1871 г.) он даже не упоминает о нервах и рефлексах, хотя признаёт автоматизм многих типов моторных действий человека. Но воля и сознательный выбор занимают в его книге центральное место; при этом Дарвин считает сознание неким ярко выраженным свойством, присущим не только человеку, но и животным — в виде неких «зачатков сознания». В противовес дерзким и безапелляционным заявлениям Гексли его учитель подходил к этой проблеме осмотрительно.

И только Уильям Джемс (в книге «Основы психологии»), вероятно, первым высказал истину, которая никогда не будет оспорена: человек не машина и животное не машина, и человек не животное; удовольствия и боль он воспринимает по-иному, нежели животное, более остро, поскольку к чисто физическим ощущениям человека примешиваются ещё нравственные соображения о связанными с ними пользе и вреде.

54

Книга Иова, гл. 39, ст. 32.

55

Томас Грей (1716–1771), «пиндарическая ода» «Бард».

56

Часто повторяющийся в Евангелиях призыв (напр., Матф., гл. 7, ст. 7 и Лук., гл. 11, ст. 9).

57

Артур цитирует Первое послание к коринфянам апостола Павла, гл. 7, ст. 16. Более полно слова Павла звучат так (ст. 13–14, 16): «И жена, которая имеет мужа неверующего, и он согласен жить с нею, не должна оставлять его; ибо неверующий муж освящается женою верующею… Почему ты знаешь, жена, не спасёшь ли мужа?»

58

Так толкует веру апостол Павел в Послании к евреям, гл. 11, ст. 1.