Сильвия и Бруно

— Вы мне напомнили, — сказал Эрик. — При получении телеграммы платить не нужно. Ну что, справимся в почтовом отделении? — И он, взяв леди Мюриел под руку, зашагал в направлении телеграфного пункта.

— Наверняка Шекспир держал в голове ту же мысль, — сказал я, — когда писал: «Весь мир — театр».[43]

Пожилой граф вздохнул.

— Можно считать, что так, если угодно. Жизнь и есть драма — драма, в которой всего пару раз вам прокричат «бис», а уж букетов и не ждите! — в глубокой задумчивости добавил он. — И вторую половину жизни мы проводим в сожалениях о том, что натворили в первую половину!

— А весь секрет получения удовольствия, — продолжил он прежним бодрым тоном, — заключается в интенсивности чувства!

— Только не в современном эстетическом смысле, я полагаю? Помните ту девицу из «Панча», что неизменно начинает разговор словами: «Скажите, вы чувственны?»[44]

— Ни в коем случае! — подхватил граф. — Единственное, что я имел в виду, так это интенсивность заботы — концентрированного внимания. Моя теория заключается в том, что нам следовал бы научиться переживать радости быстро, а страдания медленно.

— А зачем? Сам-то я поступаю как раз наоборот.

— А вы научитесь переживать медленно искусственное страдание — ведь оно может быть самым ничтожным, по вашему вкусу, — и тогда, стоит подступить настоящему страданию, сколь угодно жестокому, всё, что от вас потребуется, так это не торопить своих чувств — и от него следа не останется!

— Весьма похоже на правду, — сказал я. — Как насчёт удовольствий?

— Переживая удовольствия быстро, можно вкусить их в жизни гораздо больше. Оперой вы наслаждаетесь три с половиной часа. Допустим, что вместо этого я прослушаю её за полчаса. Тогда я смогу получить удовольствие от семи опер, пока вы слушаете только одну!

— Но это лишь при условии, что у вас есть оркестр, способный так для вас сыграть, — возразил я. — Такой оркестр ещё надо сыскать!

Пожилой граф улыбнулся.

— Мне уже довелось слышать, как была сыграна музыкальная пьеса, и отнюдь не короткая, сыграна от начала до конца со всеми переходами и вариациями — за три секунды!

— Когда? И как? — вырвалось у меня. Мне вновь почудилось, будто я погружаюсь в сон.

— Была у меня музыкальная шкатулка, — преспокойно ответил граф. — Когда её завели, регулятор, или что там у неё, сломался, и вся пьеса пронеслась, как я сказал, за три секунды. И были сыграны все ноты до единой, представьте себе.

— Но доставило ли это вам удовольствие? — продолжал я расспрашивать со всей настойчивостью следователя, ведущего перекрёстный допрос.

— Нет, не доставило, — искренне признался граф. — Но ведь, сами посудите, я же не приучен к такого рода музыке!

— Мне бы очень хотелось опробовать вашу теорию, — сказал я, а так как именно в этот момент Сильвия с Бруно подбежали к нам, то я оставил их в компании с графом и зашагал по платформе, наслаждаясь тем, что каждое лицо и событие этой импровизированной драмы сейчас играют на меня одного.

— Что, разве граф уже устал от вас? — спросил я, когда детишки меня нагнали.

— Нет! — выпалила Сильвия. — Он хочет купить вечернюю газету. Поэтому Бруно собирается сыграть роль мальчишки-разносчика!

— Запросите же хорошую цену! — крикнул я им вслед.

Пройдя несколько шагов, я вновь наткнулся на Сильвию.

— Ну как, дитя моё, где же твой мальчишка-разносчик? Не смог раздобыть вечерней газеты?

— Он побежал через пути к газетному ларьку, — ответила Сильвия, — и вон уже бежит с газетой назад — ой, Бруно, тебе следовало пойти на мостик! — Ведь уже раздавалось «чух-чух» приближающегося экспресса. Внезапно выражение ужаса появилось на лице девочки. — Ой, он упал на рельсы! — крикнула она и ринулась вперёд с такой скоростью, что у моей попытки задержать её не оставалось шанса.

Но тут рядом появился страдающий одышкой пожилой станционный смотритель; не на многое он был способен, бедняга, но тут оказался на высоте, и покуда я ещё только оборачивался к Сильвии, он всей лапищей схватил девочку за платьице, чем и спас её от неминуемой гибели, навстречу которой та устремилась. Моё внимание настолько было поглощено этим событием, что я едва-едва заметил метнувшийся силуэт в лёгком сером костюме, который оторвался от заднего края платформы и в следующий момент уже оказался на путях. Если только можно в такую ужасную минуту уследить за бегом времени, то в распоряжении бросившегося, пока экспресс не налетел на него, оставалось полных десять секунд, чтобы пересечь пути и подхватить Бруно. Удалось ему это или нет, совершенно невозможно было угадать — экспресс уже пронёсся мимо, и всё было кончено, жизнью или смертью. Когда рассеялось облако пыли, вновь открыв взгляду железнодорожные пути, мы с замиранием сердца увидели, что ребёнок и его спаситель невредимы.

— Полный порядок! — весело бросил нам Эрик, пробираясь к платформе. — Он больше напуган, чем поврежден.

Эрик поднял малыша и передал его в руки леди Мюриел, а сам взобрался на платформу с таким весёлым видом, будто ничего не случилось; однако он был словно смерть бледен и тяжело опёрся на руку, которую я ему поспешно предложил, опасаясь, что он не устоит на ногах.

— Я просто… присяду на минутку… — машинально проговорил он. — А Сильвия где?

Сильвия подбежала к нему и обхватила руками за шею, рыдая в голос.

— Ну-ну, не надо, — пробормотал Эрик с непривычным выражением глаз. — Ничего не произошло, что нужно оплакивать. Ты сама чуть не погибла ни за что.

— За Бруно! — всхлипнула девчушка. — И он бы сделал то же для меня. Правда, Бруно?

— Конечно, сделал бы! — откликнулся Бруно, ошеломленно оглядываясь.

Леди Мюриел молча поцеловала его и опустила на землю. Затем велела Сильвии подойти, взяла её за руку и сделала детям знак возвращаться туда, где сидел граф.

— Скажем ему, — дрожащими губами прошептала она, — скажем ему, что всё в порядке! — Тут она обернулась к герою дня. — Я подумала, это и есть смерть, — сказала она ему. — Благодаренье Богу, ты не пострадал! Понимаешь ли ты, как был к этому близок?

— Я понимал, что нельзя было терять времени, — просто ответил Эрик. — Солдат всегда обязан держать свою жизнь в кулаке. Да успокойся: я цел и невредим. Не сходить ли снова на телеграф? Полагаю, самое время.

— Я, пожалуй, провожу детей до дому, — сказал я, чувствуя, что мы стали лишними, — а позже вечерком загляну к вам.

— Теперь нам нужно вернуться в лес, — сказала Сильвия, когда мы порядком отошли. — Больше мы не сможем оставаться такого роста.

— Значит, когда мы с вами увидимся в следующий раз, вы опять будете совсем маленькими?

— Да, — ответила Сильвия, — но когда-нибудь мы снова сделаемся детьми, если вы не против. Бруно не терпится вновь встретиться с леди Мюриел.

— Она хорошая, — подтвердил Бруно.

— С удовольствием снова отведу вас к ним, — заверил я. — Может, не стоит мне отдавать вам Часы Профессора? Ведь когда вы снова станете маленькими, вам будет слишком тяжело их тащить.

Бруно весело рассмеялся. Мне радостно было видеть, что он почти пришёл в себя после той ужасной минуты, которую ему довелось пережить.

— Нет, нам не будет тяжело! — воскликнул он. — Когда мы станем маленькими, они тоже станут маленькими!

— И, кроме того, они сразу же сами собой вернутся к Профессору, — добавила Сильвия, — и вы больше не сможете ими пользоваться, так что лучше попользуйтесь ими сейчас. Мы должны стать маленькими, пока солнце ещё не село. До свидания!

— До свидания! — крикнул Бруно. Но их голоса прозвучали уже словно издалека, и пока я оглядывался вокруг, малыши исчезли.

— Так, до захода солнца осталось всего два часа, — сказал я, ускоряя шаг. — Используем это время с толком.

43

«Как вам это понравится», акт II, сцена 7. Дословно: «Весь мир — театр, и все мужчины и женщины — простые актёры». Персонаж этой пьесы, Жак, уподобляет каждую индивидуальную человеческую жизнь пьесе в семи действиях, соответствующих семи возрастам.

44

Как леди Мьюриел и подразумевает, подобные девицы встречаются не только в «Панче». Читателя позабавит следующее место из мемуаров Ирины Одоевцевой «На берегах Сены»: «Хозяйка дома действительно выражала свои чувства и мысли оригинально и красочно. Так, встретившись с Георгием Ивановым на набережной, она задала ему неожиданный вопрос: „Скажите, вы очень чувственный? Не правда ли? — Он опешил, а она, приняв его молчание за согласие, пояснила: — А я сама безумно чувственна. Иногда, глядя на закат, я просто слёз удержать не могу. Но вы поэт и, конечно, ещё чувственнее меня“». (Одоевцева И. На берегах Сены. М., 1989. Стр. 75.)