Я, грек Зорба (вычитывается)

Юноша у окна начал петь, сначала тихо, словно колеблясь, но постепенно голос его набирал силу:

От подушки вдовы исходит запах айвы.

Я уловил его и не могу уснуть теперь.

– Заткнись, – крикнул Маврандони, направив на него мундштук своего наргиле. Юноша умолк. Один из стариков наклонился к Манолакасу:

– Гляди-ка, дядюшка твой разозлился, – сказал он тихо. – Если бы мог, он бы ее изрубил на мелкие кусочки, несчастную! Сохрани ее Господь!

– Эх! Папаша Андрули, – ответил Манолакас, – что я подумал, ты, похоже, тоже прилип к ее юбке. Тебе не стыдно, церковный староста?

– Нисколько! Я только повторю: сохрани ее Господь! Ты, наверное, не видел детей, родившихся в нашей деревне в последнее время? Они все красивы, как ангелы. А знаешь ли ты почему? Так вот, это все благодаря ей, вдове! Она, можно сказать, любовница всей нашей деревни: ты гасишь свет и представляешь себе, что сжимаешь в объятиях не свою жену, а вдову. Потому-то, сам видишь, наша деревня плодит таких красивых детей.

Папаша Андрули помолчал с минуту, потом прошептал:

– Будь счастлив тот, кто ее обнимает! Ах! Старина, если бы мне было двадцать лет, как Павли, сыну Маврандони!

– Сейчас мы его увидим, он уже должен вернуться! – сказал кто-то, посмеиваясь. Все обернулись в сторону двери. Дождь продолжал лить как из ведра. Между камней булькали струи воды; молнии из конца в конец полосовали небо. Зорба, у которого от появления вдовы перехватило дыхание, больше не мог выдержать и дал мне знак:

– Дождь кончился, хозяин, – сказал он. – Пойдем-ка отсюда.

В дверях показался совсем юный парнишка, босой, растрепанный, с огромными блуждающими глазами. Именно таким изображают иконописцы святого Иоанна Крестителя с чрезмерно увеличенными от поста и молитв глазами.

– Привет, Мимито! – вскричал кто-то с громким смехом.

В каждой деревне есть свой дурачок, а если нету, то его сотворят, чтобы веселей проводить время. Таким был Мимито.

– Друзья, – заикаясь воскликнул он тонким, как у женщины, голосом, – вдова Сурмелина потеряла свою овцу. Тот, кто найдет ее, получит награду – пять литров вина.

– Убирайся! – крикнул старый Маврандони. – Убирайся отсюда!

Мимито, охваченный ужасом, съежился в углу около

двери.

– Садись, Мимито, и выпей раки, чтоб согреться! – сказал дядюшка Анагности, сжалившись над ним. – Что станет с нашей деревней без собственного идиота?

В эту минуту на пороге появился молодой парень, болезненный на вид, с выцветшими синими глазами, он едва переводил дух, со слипшихся на лбу волос капала вода.

– Привет, Павли! – крикнул Манолакас. – Привет, братишка, входи!

Маврандони повернулся, посмотрел на сына и нахмурил брови.

– И это мой сын? Этот недоносок? На кого он похож, дьявол его побери? Мне иногда охота схватить его за шею, приподнять и шмякнуть о землю, как лягушонка!

Зорба сидел, будто на угольях. Вдова распалила его мысли и он не мог больше находиться в четырех стенах.

– Пойдем отсюда, хозяин, ну же, пошли, – шептал он мне беспрерывно, – сдохнуть здесь можно! Ему казалось, что тучи разошлись, и солнце вновь появилось на небе. Он повернулся к хозяину кофейни и спросил, делая вид, что это ему безразлично:

– Кто такая, эта вдова?

– Настоящая кобылица, – ответил Кондоманолио. Он прижал палец к губам и показал глазами на Маврандони, который снова уставился в пол.

– Кобылица, – повторил он, – и не будем больше о ней говорить, чтобы не накликать беды. Маврандони поднялся и обмотал гибкий мундштук вокруг наргиле.

– Извините меня, – сказал он, – я пойду домой. Пойдем со мной и ты, Павли!

Он увел своего сына, и оба тотчас исчезли в струях дождя. Манолакас поднялся и пошел за ними. Кондоманолио уселся в кресло Маврандони.

– Бедный Маврандони, он, наверное, помрет с досады, – сказал он вполголоса, чтобы его не услышали за соседними столами. – Большое несчастье пришло к нему в дом. Вчера я собственными ушами слышал, как Павли ему сказал: «Если она не пойдет за меня, я покончу с собой!» А эта шлюха не хочет его. Она его называет сопляком.

– Пойдем же, наконец, отсюда, – повторил Зорба снова; слушая разговоры о вдове, он все больше распалялся.

Снаружи запели петухи, дождь понемногу стихал.

– Пойдем, – сказал я, поднимаясь. Мимито вскочил в своем углу и потихоньку вышел вслед за нами. На дороге блестели камни, двери, намокшие от дождя, стали совсем черными, вышли старушки с корзинками собирать улиток.

Мимито подошел ко мне и тронул за руку.

– Дай мне сигарету, господин, – сказал он, – тебе тогда повезет в любви. Я дал ему сигарету. Он взял ее темной от загара рукой.

– Дай мне и прикурить!

Я дал ему огня; он глубоко затянулся, затем, выпустив дым через ноздри, полузакрыл глаза.

– Я сейчас счастлив, как паша! – прошептал он.

– Куда ты идешь?

-В сад к вдове. Она сказала, что накормит меня, если я всем объявлю о пропаже ее овцы. Мы шли быстро. Облака стали понемногу расходиться, показалось солнце. Вся деревня улыбалась, вымытая и свежая.

– Тебе нравится вдова, Мимито? – спросил Зорба, пуская слюнки.

Мимито закудахтал:

– Почему бы ей мне не нравиться? Разве я вышел не из той же сточной трубы, что и все люди?

– Из сточной трубы? – сказал я удивленно. – Что ты этим хочешь сказать, Мимито?

– Вот тебе раз, из живота женщины. Я был в ужасе. «Только Шекспир, – думал я, – смог бы найти для этих самых созидательных мгновений такое вульгарное выражение, чтобы нарисовать столь мрачную и отвратительную картину деторождения».

Я смотрел на Мимито. У него были огромные пустые слегка косые глаза.

– Как ты проводишь свои дни, Мимито?

– А как бы ты хотел, чтобы я их проводил?

В общем, как паша! Утром я просыпаюсь, съедаю кусочек хлеба, а потом берусь за работу, я батрачу, где попало и на кого попало. Бегаю, когда меня кто попросит, вожу навоз, собираю его на дорогах, ловлю удочкой рыбу. Я живу у тетки, мамаши Ленио, плакальщицы. Наверное, вы ее знаете, ее все знают.

Ее даже фотографировали. Вечером я возвращаюсь домой, съедаю миску супа и выпиваю немного вина. Если нету вина, тогда пью воду, божью росу, всласть, пока мой живот не станет, как барабан. Ну а потом, доброй ночи!

– А ты не хочешь жениться, Мимито?

– Я? Я не сумасшедший! Что это ты такое говоришь, старина? Нужно мне вешать на шею все эти неприятности? Жене нужны туфли! Где мне их достать? Я вот хожу босиком.

– У тебя нет сапог?

– Почему нет? Тетушка Ленио сняла их с одного, он умер в прошлом году. Но я одеваю сапоги только на пасху, чтобы сходить в церковь и позабавиться, глядя на попов. Потом я их снимаю, вешаю на шею и возвращаюсь домой.

– Скажи, Мимито, что тебе нравится больше всего на свете?

– Перво-наперво, хлеб. Как же я его люблю! Горячий! Хрустящий, особенно, если это пшеничный! Потом вино. После люблю спать.

– А женщины?

– Фу! Поешь, выпей и иди спать, я тебе сказал! Все остальное – одни неприятности!

– Ну, а вдова?

– Оставь ее дьяволу, это самое лучшее, что можно сделать. Она с сатаной водится! Он сплюнул три раза и перекрестился.

– Ты умеешь читать?

– Совсем не умею! Когда я был маленьким, меня насильно водили в школу, но к счастью, я сразу же схватил тиф и стал идиотом. Только так я и спасся. Зорбе давно надоели мои вопросы; он думал только о вдове.

– Хозяин, – обратился он ко мне, взяв меня за руку.

– А ты иди вперед, – приказал он Мимито, – нам надо поговорить.

Зорба опустил глаза, видно было, что он очень

взволнован.

– Хозяин, – повторил он, – я тебя подожду здесь. Не опозорь наш мужской род! Не все ли равно дьявол или Господь Бог посылает тебе это изысканное блюдо; у тебя есть зубы, так не отказывайся же! Протяни руку и возьми его! Зачем Создатель дал нам руки? Чтобы брать! Ну так бери же! Женщины, их у меня в жизни была целая куча. Но эта вдова… от нее колокольни могут обрушиться, вот проклятая!