Сильвия и Бруно

— А ты не думаешь, что нам следует также иметь ряд crescendo?[57] — спросила леди Мюриэль. — Только представь человека в сто ярдов высотой! Ему понадобится слон в качестве пресс-папье и крокодил вместо пары ножниц!

— А ваши расы столь разных размеров будут друг с другом общаться? — спросил я. — Скажем, воевать или заключать договоры?

— Войны, я думаю, нам следует исключить. Когда вы способны одним махом стереть в порошок целый народ, вы не можете вести войну на равных. Но вот стычки умов в нашем идеальном мире вполне будут возможны, ведь мы, разумеется, должны будем признать мыслительные способности у всех безотносительно к размеру. Наверно, честнейшим правилом будет такое: чем меньше раса, тем сильнее её умственное развитие!

— Не хочешь ли сказать, — спросила леди Мюриэль, — что эти карлики ростом в дюйм способны будут спорить со мной?

— Именно, именно! — воскликнул граф. — Ведь логическая сила доводов не зависит от роста существа, которое эти доводы высказывает.

Леди Мюриэль с негодованием замотала головой.

— Я не стану вступать в пререкания ни с кем, кто меньше шести дюймов! — воскликнула она. — Я лучше посажу его за работу!

— За какую работу? — спросил Артур, с улыбкой восхищения слушая эту нелепицу.

— За вышивание! — не моргнув глазом, ответила леди Мюриэль. — Какую прелестную вышивку они смогут делать!

— Однако если они сделают что-нибудь не так, — сказал я, — то вы не сможете им ничего доказать. Не знаю почему, но согласен с вами, сделать это будет совсем нелегко.

— А вот почему, — ответила она. — Нельзя же настолько поступаться своим достоинством.

— Конечно нельзя, — эхом откликнулся Артур. — Точно с картошиной пререкаешься! Infra dig,[58] как говорили древние.

— Не уверен, — сказал я. — Даже древние каламбуры не вполне меня убеждают.

— Ну хорошо, если это не причина, — сказала леди Мюриэль, — то какова она должна быть по-вашему?

Я изо всех сил попытался понять смысл её вопроса, но меня всё время отвлекало неотвязное жужжание какой-то пчелы, а в воздухе разливалась такая дремотность, что каждая мысль застревала на полпути, да и поворачивала восвояси спать; потому всё, что я смог из себя выдавить, ограничилось словами: «Это должно зависеть от веса картошины».

Я-то чувствовал, что моё замечание не настолько осмысленно, как мне хотелось бы. Однако леди Мюриэль восприняла его как натуральный ответ на свой вопрос.

— В таком случае… — начала она, но внезапно смолкла и обернулась, прислушиваясь. — Вы его не слышите? — спросила она. — Он плачет. Всё же следует узнать, в чём дело.

А я сказал себе: «Как странно! Я был совершенно уверен, что это леди Мюриэль со мной разговаривает. Но это всё время была Сильвия!» И я сделал ещё одно тяжкое усилие сказать что-нибудь, что имело хотя бы какой-нибудь смысл:

— Что-то случилось с картошиной?

ГЛАВА XXI

За Дверью из Слоновой кости

— Не знаю, — сказала Сильвия. — Тише! Мне нужно подумать. Я бы, конечно, и одна могла за ним сходить. Но мне хочется, чтобы вы тоже пошли.

— С большим удовольствием, — обрадовался я. — Думаю, что смогу идти так же быстро, как и ты.

Сильвия весело рассмеялась.

— Что за нелепость! Так вы и шагу не сделаете. Вы же лежите, растянувшись на спине! Вы что, сами не чувствуете?

— Я могу идти так же быстро, как и ты, — повторил я. И попытался изо всех сил сделать пару шагов, однако земля совершенно не оказывала моим ногам сопротивления, а ускользала куда-то назад, так что я ни капельки не продвинулся. Сильвия вновь засмеялась.

— Ой, простите, не могу удержаться! Вы и не представляете, как забавно двигаете в воздухе ногами, словно ходите! Подождите-ка. Я спрошу Учителя, как нам лучше поступить. — И она постучала в дверь его кабинета.

Дверь тут же отворилась, и Учитель выглянул из-за неё.

— Чей это плач я только что слышал? — вопросил он. — Это плачет человеческий детёныш?

— Это плачет мальчик, — ответила Сильвия.

— Надо полагать, ты слишком сильно его дразнила?

— Да нет же, — нетерпеливо ответила Сильвия. — Я его никогда не дразню!

— Хорошо, хорошо, мне нужно расспросить об этом Второго Учителя. — Он нырнул обратно в кабинет, и мы услышали его бубненье. — Маленький человеческий детёниш… говорит, что не дразнила его… вид, называемый «Мальчик»…

— Спросите её, какой Мальчик, — произнёс другой голос. Голова Учителя вновь появилась в дверях.

— Это какой Мальчик, которого ты не дразнила?

Сильвия сверкнула на меня глазами.

— Мой милый старичок! — воскликнула она и встала на цыпочки, желая поцеловать его, в то время как он степенно склонился, чтобы милостиво принять этот знак приветствия. — Всегда вы меня запутываете! Ведь есть несколько мальчиков, которых я никогда не дразнила.

Учитель вернулся к своему коллеге, и тогда второй голос произнёс: «Скажите ей, чтобы привела их сюда, только всех!»

— Я не могу, да и не хочу я! — воскликнула Сильвия в ту секунду, как Учитель вновь появился в дверях. — Тот, кто плакал, это был Бруно, он мой брат, и сейчас мы хотим пойти к нему, оба, но он не может, понимаете? Он слишком сплючий, — это она произнесла полушёпотом из боязни, что я могу обидеться. — Позвольте нам пройти через Дверь из Слоновой кости!

— Я спрошу, — сказал Учитель и опять исчез. Но тут же он вернулся. — Он говорит, что вы можете пройти. Следуйте за мной, только на цыпочках.

Но для меня загвоздка была не в том, на цыпочках идти или нет. Я вообще не в состоянии был дотянуться ногами до пола, пока Сильвия тащила меня через кабинет.

Учитель забежал вперёд, чтобы отомкнуть нам Дверь из Слоновой кости. Мне только на одно мгновение удалось бросить взгляд на Второго Учителя, который читал, сидя к нам спиной, как Учитель уже выпроводил нас в пресловутую Дверь, вошёл сам и запер её за собой. А за нею стоял Бруно, закрыв лицо руками и горько плача.

— Что случилось, мой милый? — спросила Сильвия, обнимая его за плечи.

— Я сильно-пресильно поранился, — всхлипнул бедный малютка.

— Как жаль, мой милый! Как же ты ухитрился?

— Потому что я хитрый! — ответил Бруно, улыбнувшись сквозь слёзы. — Что думаешь, только одна ты такая хитрая?

Ого, Бруно принялся рассуждать — значит, дело пошло на поправку!

— Ну, давайте послушаем, что же произошло, — предложил я.

— Я поскользнулся на склоне и полетел вниз. И налетел на камень. И ударил об камень ногу. А потом я наступил на Пчелу. А Пчела ужалила меня за пальчик! — И бедный Бруно опять принялся всхлипывать. Выложив полный перечень своих бед, он вновь пал духом. — Она же знала, что я нечаянно на неё наступил! — добавил он, обозначив кульминацию всей драмы.

— Пчеле должно быть стыдно, — возмущённо отозвался я, а Сильвия нежно обняла и принялась целовать раненого героя, пока его слёзы не просохли.

— Теперь мой пальчик почти не жгёт, — сообщил Бруно. — Для чего на свете существуют камни? Господин сударь, вы не знаете?

— Они нужны… для чего-то, — ответил я, — даже если мы не знаем, для чего именно. Для чего, например, нужны одуванчики?

— Как для чего? О-диванчики — ведь они и есть диванчики, потому что они мягкие-премягкие, а камни всегда такие твёрдые-претвёрдые! А вы любите собирать о-диванчики и складывать из них диванчики, господин сударь?

— Бруно! — укоризненно зашептала Сильвия. — Ты должен говорить либо «господин», либо «сударь», а не то и другое одновременно! Запомнишь ты когда-нибудь?

— Но ты всё время твердишь мне, чтобы я говорил «господин», когда говорю о нём, и «сударь», когда говорю с ним.

— Но одновременно ты же этого не делаешь!

— А вот и одновременно, мисс Курочка! — победно воскликнул Бруно. — Сейчас я говорю с Дженментом, и я спрашиваю о Дженменте. Что же мне и говорить, кроме «господин сударь»?

57

Здесь: постоянно увеличивающихся [существ] (ит.).

58

Ниже достоинства (лат.).