Сильвия и Бруно

Со всё возрастающим изумлением я крутил в руках свой букет и рассматривал цветок за цветком, всякий раз убеждаясь, что не способен припомнить, будто видел хоть один из них когда-либо в жизни. В конце концов я решил обратиться к няне: «Неужели эти цветы прямо здесь и растут?» — но слова замерли у меня на языке. Няня пропала!

— Теперь вы, если хотите, можете опустить меня на землю, — как ни в чём не бывало промолвила Сильвия.

Я молча повиновался, только и подумал: «Это всё сон?» — как Сильвия и Бруно обступили меня с двух боков и с доверчивой готовностью детства завладели моими руками.

— А вы будете побольше, чем когда я встретил вас в том лесу! — пробормотал я. — Мне даже думается, что нам нужно знакомиться по-новому. Ведь большую часть вас я раньше не видел.

— Замечательно! — весело откликнулась Сильвия. — Это Бруно. Коротко, правда? У него всего одно имя!

— У меня есть и другое имя, — запротестовал Бруно, неодобрительно глядя на свою Церемониймейстершу. — Это имя — Эсквайр!

— Так вы что же, специально пришли, чтобы повидаться со мной, детишки? — спросил я.

— Мы же обещали, что придём во вторник, — объяснила Сильвия. — Подходящего мы сейчас роста? Как обыкновенные дети?

— Совершенно подходящего роста для детей, — ответил я (мысленно добавив: «Хоть и необыкновенных всё-таки детей!»). — Но что стало с няней?

— Исчезла! — горестно ответил Бруно.

— Она, значит, не такая прочная — не то что вы с Сильвией?

— Да. До неё нельзя дотрагиваться, понимаете? Если на неё натыкаешься, то проходишь насквозь.

— Я уже думала, что вы и сами это поняли, — сказала Сильвия. — Бруно случайно толкнул её на телеграфный столб. И она разломалась на две половинки. Но вы не туда смотрели.

Я почувствовал, что и вправду упустил случай видеть такое событие как «разламывание» няни на две половинки, а ведь второй раз в жизни этого не произойдёт у вас на глазах!

— А когда вы догадались, что это Сильвия? — спросил Бруно.

— Я и не догадался, пока она не стала Сильвией, — сказал я. — Но где вы раздобыли такую няню?

— Бруно соорудил, — ответила Сильвия. — Её звали Помело.

— Памела?

— Нет, Памела не получилась. Вышло Помело.

— И как же ты соорудил Помело, Бруно?

— Учитель научил меня, — сказал Бруно. — Набираете в грудь побольше воздуха…

— Ой, Бруно! — перебила Сильвия. — Учитель велел, чтобы ты никому не рассказывал!

— Но кто приделал ей голос? — продолжал я расспрашивать.

— Не хотелось бы затруднять вас, сударь! По ровному месту она хорошо ходит.

Бруно весело рассмеялся, когда я завертел головой вправо-влево, высматривая, кто говорит.

— Это же я! — радостно объявил он уже своим собственным голосом.

— По ровному месту она и в самом деле хорошо ходит, — сказал я. — А вот я сел в лужу.

Мы уже подходили к Усадьбе.

— Вот здесь и живут мои друзья. Не хотите ли зайти выпить с ними чаю?

Бруно запрыгал от радости, а Сильвия сказала:

— Мы бы не прочь. Тебе ведь хочется чаю, правда, Бруно? Он ведь так и живёт без чая, — объяснила она мне, — с тех пор как мы покинули Волшебный край.

— Да и там был не очень хороший чай! — вставил Бруно. — Сильно слабый.

ГЛАВА XX

На Нет и Суда нет

Леди Мюриэль не смогла совершенно укрыть за улыбкой приветствия того удивления, с которым она разглядывала моих новых друзей. Я представил их по всей форме.

— Это Сильвия, леди Мюриэль. А это — Бруно.

— А фамилии есть? — спросила она, и в её глазах засверкали весёлые огоньки.

— Нет, — веско ответил я. — Фамилий нет.

Она рассмеялась — она подумала, что я её разыгрываю; и склонилась одарить детишек поцелуями — ритуал, которому Бруно подчинился с неохотой, а что до Сильвии, так она вернула долг с процентами.

И пока леди Мюриэль и Артур (пришедший ранее) готовили детям чай и нарезали пирог, я пытался занять графа разговором; однако он был невнимателен и distrait,[54] и дело не двигалось. Наконец внезапным вопросом он выдал причину своего беспокойства (как истый джентльмен, он, видимо, долго с собой боролся).

— Не позволите ли взглянуть на цветы, что у вас в руке?

— С удовольствием! — сказал я, передавая ему букет. Я отлично знал, что ботаника — его страсть, а эти цветы казались такими необычными и загадочными, что мне самому было интересно узнать мнение ботаника.

Его беспокойство нимало не ослабело. Наоборот, граф что ни секунда, то более возбуждался, разглядывая букет со всех сторон.

— Всё это цветы из Центральной Индии! — промолвил он, откладывая часть цветов в сторону. — Это очень редкие цветы даже для тех мест, и я никогда не встречал их в других частях света. Эти два — из Мексики, а этот… — он вскочил и подбежал с цветком к окну, чтобы обследовать его при лучшем освещении, и даже кожа на его лбу ходуном заходила от возбуждения, — этот, я готов поклясться… Но у меня же имеется книга по индийской флоре… — И он снял с полки том и дрожащими пальцами стал перелистывать страницы. — Так и есть! Сравните его сами с этим рисунком! Копия! Это цветок анчара, который всегда растёт в самой чаще, а его цветы, стоит их сорвать, так быстро вянут, что не успеваешь даже выйти из леса, а они уже совершенно потеряли свой вид и цвет! А этот ещё сохраняет всю свою свежесть! Где вы раздобыли эти цветы? — спросил он, едва способный от волнения говорить.

Я взглянул на Сильвию, которая ни словом мне не ответила, но с тревожным видом приложила палец к губам, затем движением головы приказала Бруно следовать за ней и выбежала в сад. Я почувствовал себя подсудимым, у которого внезапно дали дёру два самых важных свидетеля.

— Позвольте мне подарить вам эти цветы, — промямлил я наконец, совершенно не видя выхода из тупика. — Вы всё равно лучше в них разбираетесь.

— Принимаю с величайшей благодарностью! Но вы так и не ответили мне… — решился было настаивать граф, но тут его прервало, к моему несказанному облегчению, появление Эрика Линдона.

А вот что до Артура, то его настроение, как я заметил, с появлением новоприбывшего отнюдь не улучшилось. Его лицо потемнело, он несколько подался назад из нашего кружка и больше не принимал участия в разговоре, который в последующие минуты всецело принадлежал леди Мюриэль и её бодрому кузену — а обсуждали они кое-какие новые музыкальные сочинения, только-только дошедшие из Лондона до этих мест.

— Попробуй-ка вот это, — попросил Эрик. — Ноты, на первый взгляд, не слишком сложные, а сама песня как нельзя лучше подходит к случаю.

— Тогда это наверно вот какая песня:

со смехом говорила леди Мюриэль, садясь за пианино и пробегая пальцами пару-другую аккордов.

— Не совсем, эта песня на старую тему «вечно верна, вечно одна». Про несчастную влюблённую парочку: он пересекает солёные воды, она оплакивает своё одиночество.

— Подходящая к случаю, ничего не скажешь, — поддразнила она его, в то время как он ставил перед ней ноты. — Я, значит, оплакиваю одиночество? И кто же это меня так разобидел, позвольте спросить?

Она разок-другой проиграла мелодию, сначала бегло, потом помедленнее, и наконец исполнила перед нами саму песню, притом с такой элегантной непринуждённостью, словно знала её с детских лет:

54

Рассеян (франц.).