Страница 34 из 50
— Потрясающе изохронно! — в умилении воскликнул Учитель. Он держал в руке свои часы и внимательнейшим образом отмерял колебания, проделываемые Бруно. — Он отсчитывает время с точностью маятника!
— Но даже маятники, — заметил пришедший в хорошее настроение молодой военный, осторожно высвобождая руку из захвата Бруно, — не могут получать удовольствие от качаний вечно! Ну же, достаточно для первого раза, малыш! В другой раз продолжим. А сейчас ты лучше проведи этого пожилого джентльмена на людную улицу…
— Найдём, не бойтесь, — нетерпеливо воскликнул Бруно, когда дети потащили Учителя прочь.
— Премного вам обязаны! — проговорил Учитель через плечо.
— Не за что! — отозвался офицер, салютуя в знак прощания приподнятием шляпы.
— Какой номер на Людной улице, вы сказали? — издали крикнул Учитель.
Эрик рупором приложил руки ко рту.
— Сорок! — выкрикнул он громовым голосом. — Я не о птицах, я о номере дома! — добавил он. — Сумасшедший, вообще-то, мир, сумасшедший! — Эрик раскурил новую сигару и зашагал по направлению к своей гостинице.
— Какой чудесный день! — сказал я, когда он поравнялся со мной.
— Чудесный, чудесный, — ответил он. — А вы откуда взялись? С облаков упали?
— Нам по пути, — отозвался я; других объяснений давать было незачем.
— Сигару?
— Спасибо, не курю.
— Поблизости что, есть психиатрическая лечебница?
— Ничего об этом не знаю.
— Думаю, должна быть. Только что я встретил сумасшедшего. Точно не все дома.
Таким образом дружески беседуя, мы шли восвояси и у самых дверей его гостиницы пожелали друг другу спокойной ночи.
Оставшись наедине с собой, я вновь почувствовал, как меня охватывает «фееричное» настроение, и обнаружил, что стою у дома номер сорок, а рядом — три такие знакомые фигуры.
— Может, это не тот дом? — спрашивал Бруно.
— Да нет, дом как раз тот, который нам нужен, — весело ответил Учитель, — только улица другая. Вот в чём наша ошибка! И самый лучший план в нашем положении, это…
Всё исчезло. Улица была пуста. Вокруг оказалась самая что ни на есть Обыденность, да и «фееричного» настроения как не бывало.
ГЛАВА XIX
Как соорудить Помело
Остаток недели миновал без каких-либо сношений с «Усадьбой», ибо Артур, как и раньше, опасался «злоупотреблять их гостеприимством», но когда утром в воскресенье мы отправились в церковь, я охотно согласился на его предложение завернуть в Усадьбу проведать графа, который, по слухам, был нездоров.
В саду перед домом прогуливался Эрик; он сделал нам обстоятельный доклад о состоянии больного, который в этот час ещё находился в постели. Леди Мюриэль ухаживала за ним.
— Пойдёте с нами в церковь? — спросил я.
— Нет, благодарю, — вежливо ответил он. — Это не… не совсем в моих правилах, видите ли. Церковь, конечно, превосходный институт — для бедных. В своём полку я, разумеется, посещаю церковь. Чтобы показать пример солдатам. Но здесь меня всё равно никто не знает, так что, думаю, смело могу освободить себя от проповеди.
Артур молчал, пока мы не отошли настолько, что нас не могли услышать посторонние. Только тогда он едва слышно пробормотал: «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них».[45]
— Да, — кивнул я. — Это, несомненно, есть тот принцип, на который опирается обычай посещения церкви.
— И когда он всё же идёт в церковь, — продолжал Артур (наши мысли бежали в такой прочной сцепке, что разговор изобиловал фигурами умолчания), — он, полагаю, повторяет слова: «Верую в Сообщество Святых»?
Мы подошли к небольшой церквушке, в которую в этот час вливался внушительный поток прихожан, состоящий главным образом из местных рыбаков и их семейств.
Стоит услышать объявление службы из уст какого-нибудь современного эстетствующего ханжи — или ханжащего эстета, сразу не разберёшь, — и тотчас становится ясно, что такая служба будет непродуманной и безжизненной; зато нынешняя показалась мне, только-только улизнувшему от неизменно передовых преобразований, сотрясающих Лондонскую церковь, под опеку sоi-disant[46] «католического» приходского священника, непередаваемо живительной.
Никакой вам театральной процессии притворно застенчивых крошек-хористов, до потери сознания пытающихся сдержать глупые ухмылки под умилёнными взглядами членов конгрегации; миряне сами, без посторонней помощи выполняли свою часть службы, разве что несколько добрых голосов, со знанием дела расставленных там и сям среди прихожан, толково направляли пение в нужное русло. Никто не совершал надругательства над величественным звучанием псалмов и литургии — потому что никто не долдонил их с той убийственной монотонностью, в которой не больше бывает выразительности, чем в механической кукле, «умеющей» разговаривать.
Нет, здесь молящиеся молились, отрывки Писания читались, и, что всего сильнее восхищало, проповедь говорилась; я обнаружил даже, кода мы покидали церковь, что повторяю слова Иакова — когда он «пробудился от сна»: «Истинно Господь присутствует на месте сем! Это не иное что, как дом Божий, это врата небесные».[47]
— Так оно и есть, — сказал Артур в ответ, несомненно, на мои мысли, — все эти «высокие» службы (службы по высокому обряду) быстро становятся чистейшим формализмом. Люди всё больше начинают относиться к ним как к «спектаклям», на которых они только «присутствуют» во французском смысле. А для маленьких мальчиков это особенно вредно. Им бы поменьше изображать из себя эльфов, как на рождественском представлении. Все эти маскарадные костюмы, театральные выходы и уходы, всегда всё en evidence[48]… Не диво, что их снедает тщеславие — маленькие крикливые шуты!
Проходя на обратном пути Усадьбу, мы заметили графа и леди Мюриэль, которые вышли посидеть в саду. Эрика с ними не было — он отправился на прогулку.
Мы подошли к ним и завели беседу; она быстро свернула на проповедь, которую мы давеча прослушали, её темой был «эгоизм».
— Какое изменение претерпели наши кафедры, — заметил Артур, — с тех пор как Пейли[49] дал своё в высшей степени эгоистическое определение добродетели: «Делать добро человечеству, повинуясь воле Господа и ради вечного блаженства».
Леди Мюриэль вопросительно взглянула на него, но, как мне показалось, она давно интуитивно поняла то, что я постиг лишь по прошествии долгих лет опыта — если хочешь ухватить смысл самых затаённых Артуровых дум, не следует ни поддакивать, ни переспрашивать, но просто слушать.
— В его время, — продолжал Артур, — по людским душам прокатилась мощная волна увлечения эгоизмом. Правда и Неправда как-то незаметно превратились в Прибыль и Убыток, а Религия сделалась родом коммерческой сделки. И мы должны радоваться, что наши современники всё же приобретают более высокие понятия о человеческом назначении.
— Но не почерпывают ли они снова и снова такие взгляды из Библии? — отважился спросить я.
— Не из Библии как целого, — ответил Артур. — Несомненно, что в Ветхом Завете награды и наказания неизменно рассматриваются в качестве мотивов для поступков. Детям обучение необходимо, а израильтяне, похоже, в умственном плане были совершенные дети. Мы ведь тоже поначалу руководим нашими детьми, но мы как можно раньше начинаем обращаться к их врождённому чувству Правды и Неправды, и когда эта фаза благополучно пройдена, мы обращаемся к высочайшему мотиву из всех — желанию приблизиться и соединиться с Высшим Благом. Я думаю, вы поймёте, что именно в этом и заключается учение Библии как целого, начиная со слов «чтобы продлились дни твои на земле»,[50] и кончая словами «будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный».[51]
45
Евангелие от Матфея, гл. 18, ст. 20.
46
Так называемого (франц.).
47
Бытие, гл. 28, ст. 16 и 17.
48
На виду (франц.).
49
Уильям Пейли (1743–1805) — английский теолог, предтеча так называемого утилитаризма, ставшего широко популярным в Англии в 19 веке благодаря сочинениям Бентама. Утилитаризм собственно есть теория полезности моральных норм; иными словами, он трактует пользу как основу нравственности и критерий поступков.
50
Исход, гл. 20, ст. 12. Фрагмент одной из Десяти заповедей («Почитай отца твоего и мать…»), данных Моисею на горе Синай впервые представшим перед ним Богом «в третий месяц по исходе сынов Израиля из земли Египетской».
51
Евангелие от Матфея, гл. 5, ст. 48. Из первой изложенной в Евангелии проповеди Иисуса перед учениками (Нагорной).