Страница 27 из 50
— Ну конечно же, я отправлюсь не один, — вполне серьёзно сказал я. — Кстати, неужели лучшая охота — на улиток? А как насчёт кого-нибудь без ракушки на спине?
— Ну нет, мы никогда не ловим таких, что без ракушки, — сказал Бруно, слегка поёжившись. — Они всегда очень сердиты, и к тому же такие липкие, когда их хватаешь!
К этому времени мы уже почти покончили с нашей работой по обустройству садика. Я сорвал несколько фиалок, и Бруно уже помогал мне сделать из них букет, когда внезапно он опустил руки и произнёс:
— Я устал.
— Тогда отдохни, — ответил я. — Закончу без тебя.
Повторять было излишне — Бруно сразу же принялся раскладывать свою мышь на земле на манер дивана.
— Я спою маленькую песенку, — предложил он, перекатывая мышь с боку на бок.
— Спой, спой, — ответил я. — Люблю слушать песни.
— А какие песни тебе больше нравятся? — спросил он и за хвост оттащил мышь на то место, откуда мог хорошо меня видеть. — Самая лучшая песня — это «Дин, дин, дин».
Против такого откровенного намёка возразить было нечего, но всё же я сделал вид, будто размышляю. Затем я сказал:
— Да, песню «Дин, дин, дин» я люблю больше всего.
— Это говорит о том, что ты знаешь толк в музыке, — с довольным видом ответил Бруно. — Сколько желаешь колокольчиков? — И он сунул палец в рот, чтобы помочь мне думать.
Так как поблизости росла всего одна веточка с колокольчиками, я совершенно серьёзно заявил, что на сей раз, по-моему, одной веточки будет достаточно; я даже сорвал её и подал ему. Бруно разок-другой пробежал по веточке ручонкой — ну точно музыкант, настраивающий свой инструмент, — и при этом произвёл самое что ни на есть нежное и мелодичное позвякивание. Я никогда не слышал, как цветы играют музыку (не думаю, что кто-то может её слышать, если только он не в «фееричном» настроении), и я совершенно не представляю, как мне описать вам её звучание; могу лишь сообщить, что оно похоже на колокольный перезвон с расстояния в тысячу миль. Когда Бруно совершенно удовлетворился настройкой своей цветочной веточки, он уселся на дохлую мышь (казалось, что только верхом на ней он чувствует себя вполне комфортно) и, взглянув на меня снизу вверх глазами, в которых плясали весёлые искорки, начал играть. Мелодия, кстати сказать, оказалась весьма чудной; вы и сами можете сыграть её — вот вам ноты:
Первые четыре строки он пропел весело и живо, одновременно вызванивая мелодию колокольчиками, но две последние строки он спел медленно и плавно, просто покачивая при этом веточкой вперёд-назад. После этого он прервал пение и принялся объяснять:
— Оберон — это и есть Король эльфов, он живёт за озером и иногда приплывает в маленькой лодочке, а мы приходим и встречаем его, и тогда мы поём эту песенку, понятно?
— И вы вместе с ним ужинаете? — спросил я, подыгрывая ему.
— Не разговаривай, — запальчиво приказал Бруно. — А то мы и так прервали песенку.
Я пообещал, что больше не буду.
— Я никогда не разговариваю, когда пою, — строго продолжал Бруно. — И ты не должен. — Тут он опять настроил свой инструмент и запел:
— Тсс, Бруно! — предостерегающим шёпотом перебил я. — Она уже идёт!
Бруно замолк, и в то время, как Сильвия медленно пробиралась сквозь густую траву, он внезапно бросился к ней наклонив голову вперёд, словно маленький бычок.
— Смотри в другую сторону! Смотри в другую сторону!
— В какую сторону? — испуганно спросила Сильвия, озираясь по сторонам в поисках неизвестной опасности.
— В ту сторону! — сказал Бруно, торопливо повернув её за плечи, чтобы её взгляд оказался направлен в сторону леса. — Теперь иди спиной вперёд — ступай медленно, не бойся, не споткнёшься!
Всё же Сильвия то и дело спотыкалась, ведь, по правде говоря, Бруно и сам спешил, ведя её за руку по всем этим веточкам и камешкам; даже удивительно, как бедное дитя вообще смогло устоять на ногах. Но Бруно был слишком возбуждён, чтобы осторожничать.
Я молча указал Бруно на удобное место, откуда он мог бы показать Сильвии весь сад сразу — это было небольшое возвышение, почти на высоту картофельного кустика; и когда они взобрались на него, я отступил в тень, чтобы Сильвия меня не заметила. Тогда я услышал, как Бруно торжествующе воскликнул:
— Теперь можешь смотреть! — Затем раздалось хлопанье ладошек; его, правда, произвёл сам Бруно. Сильвия не издала ни звука — она лишь стояла и смотрела, сложив ручонки вместе; я уже забеспокоился, что ей наша работа отнюдь не нравится.
Бруно и сам с беспокойством взглянул на неё, и когда она спрыгнула с холмика и заметалась взад-вперёд по проложенным нами дорожкам, он предупредительно последовал за ней, опасаясь, что без подсказок с его стороны садик произведёт на Сильвию неправильное впечатление. А когда, наконец, она глубоко вздохнула и произнесла свой приговор (торопливым шёпотом и путаясь в грамматике): «Красивее этого как я ещё никогда в жизни не видела!» — малыш просиял, словно бы этот вердикт вынесли все судьи и присяжные Англии, собравшиеся вместе.
— И ты сделал всё это сам, Бруно? — промолвила Сильвия. — Для меня?
— Мне немножко помогли, — начал объяснять Бруно, с облегчением рассмеявшись при виде её удивления. — Мы работали весь день… Я думал, тебе понравится… — И тут губы бедного мальчика искривились, и он разрыдался. Бросившись к Сильвии, он страстно обхватил ручонками её шею и спрятал лицо у неё на плече.
Голос Сильвии тоже слегка дрожал, когда она прошептала: «Что такое, милый мой, в чём дело?» — и попыталась приподнять его голову, чтобы поцеловать.
Но Бруно словно прилип к ней; он шмыгал носом и успокоился лишь тогда, когда смог признаться:
— Я хотел… испортить твой садик… сначала… но я никогда… никогда… — тут последовал новый взрыв рыданий, в котором утонуло окончание фразы. В конце концов он выдавил из себя: — Мне понравилось… собирать букет… для тебя, Сильвия… и я никогда ещё не был так счастлив. — И покрасневшее маленькое личико, наконец, поднялось навстречу поцелую, всё мокрое от слёз.
Сильвия тоже тихонько плакала; она ничего не говорила, кроме как: «Мой милый Бруно!» и «Я никогда ещё не была так счастлива», — хотя для меня лично оставалось загадкой, почему двое детишек, которые никогда ещё не были так счастливы, никак не могут перестать плакать.
Я и сам почувствовал себя счастливым, только, разумеется, я не плакал: «большие существа», как вы понимаете, не плачут — это мы оставляем для фей и эльфов. Я только подумал, что, наверно, начинается дождь, ибо у меня на щеках вдруг оказались две капли.
Затем они вновь обошли весь садик, цветок за цветком, словно он был для них чем-то вроде длинного предложения, которое они вместе писали — поцелуи в качестве запятых и крепкое объятие вместо точки, когда они добрались до конца.