Сильвия и Бруно

— От плохого к худшему, — задумчиво пробормотал старик, когда дети закончили весьма сбивчивый рассказ про визит Посла, о котором они, несомненно, узнали из официального сообщения, ведь сами-то Посла не видели. — От плохого к худшему! Таковы, значит, их намерения. Я это вижу, но ничего не могу изменить. Себялюбие низкого и могущественного человека, себялюбие честолюбивой и глупой женщины, себялюбие злобного и не ведающего любви ребёнка — всё ведёт в одну сторону: от плохого к худшему. И я опасаюсь, что вам, мои дорогие, придётся ещё долго всё это сносить. Однако, если дела пойдут хуже некуда, вы можете приходить ко мне. Пока ещё я могу сделать немногое…

Схватив пригоршню пыли и рассеивая её по воздуху, он медленно и торжественно произнёс несколько слов, прозвучавших как заклинание, пока дети глазели в благоговейном молчании:

Облако пыли распростёрлось в воздухе и, словно живое, стало принимать разные забавные очертания, непрестанно сменяющиеся одно другим.

— Оно делает буквы! Оно делает слова! — в страхе прошептал Бруно, уцепившись за Сильвию. — Только я не могу прочесть! Прочитай их, Сильвия!

— Сейчас попробую, — смело ответила Сильвия. — Подожди-ка, дай мне как следует рассмотреть это слово…

— Я не стану есть! — ворвался в наши уши неприятный голос.

ГЛАВА IX

Шут и Медведь

Да, мы опять были в саду; и, чтобы только не слышать этого ужасного режущего слух голоса, мы поспешили в дом и оказались в библиотеке, где ревел Уггуг, Учитель со смущённым видом стоял рядом с ним, а миледи, обвив своими руками шею сынка, гладила его по головке и приговаривала:

— Неужели они и впрямь требуют, чтобы он учил этот противный урок? Мой ты котёночек!

— Что тут за шум? — гневно вопросил Вице-Губернатор, стремительно входя в комнату. — И кто поставил тут эту вешалку для шляп? — С этими словами он нахлобучил свою шляпу на голову Бруно, столбом стоявшего посреди комнаты в глубоком ошеломлении от внезапной перемены местности. Мальчик даже не сделал попытки снять эту шляпу, хотя её поля опустились прямо ему на плечи, отчего он стал похож на малюсенькую свечку с огромным колпачком-гасителем сверху.

Учитель заискивающе объяснил, что Его Высочество милостиво изволили отказаться делать уроки.

— Живо займись уроками, ты, маленький оболтус! — загремел Вице-Губернатор. — Получи вот! — И звучная оплеуха отбросила несчастного Учителя почти через всю комнату.

— Не бейте! — заныл Учитель, в полуобмороке оседая к самым ногам миледи.

— Не брейте? А вот и побреем, — откликнулась та, затаскивая беднягу в кресло и обёртывая его шею салфеткой. — Где бритва?

Тем временем Вице-Губернатор одной рукой держал Уггуга, а другой охаживал его своим зонтиком.

— Что это за гвоздь торчит здесь в полу? — громыхал он. — Забьём его немедленно! Забьём его! — И удар за ударом обрушивались на извивающегося Уггуга, пока тот, захлёбываясь слезами, не повалился на пол.

Затем его отец повернулся к разыгрываемой сцене «бритья» и разразился хохотом.

— Прошу прощения, дорогая, не могу остановиться, — произнёс он, едва переводя дух. — Ну что ты за дурочка! Поцелуй же меня, Табби!

И он обхватил руками шею устрашённого учителя, который издал дикий вопль, но получил ли при этом предвещаемый поцелуй, мне не довелось увидеть, так как Бруно, освободившийся к этому времени от своего колпачка-гасителя, ринулся прочь из комнаты, и Сильвия за ним; я также поспешил с детьми, настолько боялся остаться один в обществе этих сумасшедших.

— Бежим к отцу! — промолвила Сильвия, тяжело дыша, когда все мы оказались в саду. — Лично мне кажется, что дела пошли хуже некуда. Попрошу-ка Садовника снова нас выпустить.

— Ой, только не идти всю дорогу, — захныкал Бруно. — Как я хочу иметь карету четвернёй, как у дяди!

Но тут снова раздался знакомый голос, пронзительный и неистовый:

— Ну уж нет, не выпущу вас снова! — сказал Садовник, не дав детям и рта раскрыть. — Вице-Губернатор знаете, как задал мне, за то что я в прошлый раз позволил вам выйти? Так что я вам не товарищ! — И, отвернувшись от детей, он принялся исступлённо рыть прямо посреди посыпанной гравием аллеи, вновь и вновь припевая:

только уже более музыкальным тоном, чем тот пронзительный визг, с которого он начал.

Песня с каждой минутой становилась всё более громкой и насыщенной: к её припеву пристраивались какие-то посторонние голоса, и вскоре я услыхал тяжёлый удар, возвестивший, что лодка коснулась берега, и резкий скрип гальки, когда люди принялись вытаскивать лодку из воды. Я поднялся и, оказав им помощь, помедлил ещё немного, желая понаблюдать, как они выгружают живописную мешанину из отвоёванных с таким трудом «сокровищ глубин».

Когда я, в конце концов, добрался до своего жилища, то был уже очень усталый и сонный, поэтому с превеликим облегчением опустился в мягкое кресло, пока Артур радушно хозяйничал у буфета, желая угостить меня куском пирога и бокалом вина, без которых, заявил он, никакой доктор не имеет права позволить мне лечь в постель.

И тут дверца буфета как начала скрипеть! И никакой это не Артур принялся непрестанно открывать и закрывать её, беспокойно суетясь рядом и бормоча на манер трагической актрисы, репетирующей свой монолог.

Голос-то был женский! И силуэт тоже, полускрытый буфетной дверкой, был женским силуэтом, объёмным и в просторном платье. Мог ли он принадлежать хозяйке дома? Дверь открылась, и в комнату вошёл незнакомец.

— И что эта дура тут делает? — пробормотал он, озадаченно остановившись на пороге.

Женщина, о которой незнакомец отозвался так грубо, была его женой. Она раскрыла одну буфетную дверку и, стоя спиной к вошедшему, разглаживала на одной из полок лист обёрточной бумаги, шепча про себя: «Так, так! Ловко сработано, искусно задумано!»

Любящий муж подкрался к ней сзади на цыпочках и хлопнул её по голове.

— Прихлопнул, как муху, — игриво проговорил он.

Миледи заломила руки.

— Разоблачили! — простонала она. — Ах, да! Он же свой! Бога ради, никому не открывай! Нужно выждать время!

— Не открывать чего? — запальчиво вопросил её супруг, вытаскивая лист обёрточной бумаги. — Что это вы здесь прячете, моя милая? Отвечайте, я требую!

Миледи опустила очи долу и тихо-претихо произнесла:

— Ты только не смейся, Бенжамин, — взмолилась она. — Это… это… Не понимаешь разве? Это кинжал!

— Он-то ещё зачем? — усмехнулся Его Превосходительство. — Ведь нам уже удалось всем внушить, что мой брат умер. Нет нужды ещё и убивать его. Э, да он к тому же из жести! — проворчал Вице-Губернатор, презрительно крутя лезвие в пальцах. — А теперь, мадам, будьте любезны, объяснитесь. С чего это вы назвали меня Бенжамином?

— Это часть конспирации, любовь моя! Ведь каждый должен прикидываться другим, понимаешь?

— Другим, да? Что ж! А этот кинжал, за какую сумму вы его приобрели? Ну же, без увёрток! Меня вам не обмануть!