Кровавый король

— Значит, ты подозреваешь, что раз сказал Наташе о поставке на этот склад сегодня утром, то тот, кто ворует твое дерьмо, объявится здесь, — говорит Роум, сидящий рядом со мной в «Порше». Мы одни. Без охраны. Я спрятал машину среди деревьев так, чтобы отсюда было видно всех, кто подъезжает к складу или уезжает от него, но нас самих заметить невозможно.

— Ее кулон загорелся, — повторяю я ему и чувствую, как меня снова охватывает тошнота, как в ту секунду, когда я увидел этот грёбаный зелёный свет. — Господи, Роум. Блядь.

— Посмотрим, верна ли твоя догадка. Не слетай с катушек, пока не убедишься наверняка.

Я вздыхаю, всем сердцем надеясь, что ошибаюсь. Это не может быть она.

Не мой ангел.

Блядь, я люблю её. Я без ума от неё. Если она всё это время играла со мной, я не просто сорвусь. Я сойду с ума. Я уже не представляю свою жизнь без неё. После столь недолгого брака она для меня — всё.

— Может, устройство было почти разряжено, — бормочу я, цепляясь хоть за какое-то другое объяснение.

Роум ничего не отвечает.

Он знает, что это не так. Я никогда не допускаю, чтобы что-то из моего снаряжения было, блядь, разряжено.

— Я звучу как идиот.

— Нет, ты звучишь как мужчина, который хочет видеть в своей жене только лучшее. В этом ты не идиот. Ты идиот по целому ряду других причин, — Роум вздыхает и проводит рукой по лицу. — Пять минут.

Я молча киваю. Я никогда в жизни так не нервничал. Вообще никогда. В моей работе для этого нет места. Я уверен в каждом своем шаге, в каждом принятом решении и никогда не сомневаюсь в себе. Стоит дрогнуть — и ты труп.

Но впервые в жизни мои руки дрожат.

Господи Иисусе, я никак не ожидал, что меня поставит на колени фигуристая секс-бомба с идеальными губами и дерзким язычком. Она только-только начала раскрываться, говорить мне, чего хочет и что ей нужно. Только начала выбираться из скорлупы, построенной из боли и насилия длиною в жизнь.

По крайней мере, именно это она мне рассказывала.

Она прикасается ко мне без раздумий, никогда не вздрагивает, когда я прикасаюсь к ней, и у меня такое чувство, будто я наконец сумел успокоить раненого зверя.

Я полностью влюбился в Наташу, в каждую её часть. В ее тело, которое я знаю лучше собственного, в ее чертовски умную голову, в то, как она смеется, и даже в то, насколько ужасна на кухне. И лучше даже не начинать о том, как действует на меня ее музыка.

Я мог бы слушать, как она играет, неделями напролет и ни капли не устать.

Но, насколько мне известно, отец мог обращаться с ней как с гребаной принцессой, а Эллиот стал первым человеком, который вообще когда-либо плохо с ней обошелся. Может, отец избил ее до полусмерти только для отвода глаз, чтобы я поверил, будто ей причинили боль.

У меня нет никаких доказательств обратного, и именно это сводит меня с ума.

— Дерьмо, — бормочет Роум, я поднимаю взгляд и вижу бронированный внедорожник, подъезжающий к складу. — Твою ж мать.

— У нас нет подкрепления, — бормочу я. — Но мы можем атаковать и убить этих ублюдков.

— Я с тобой.

Мы с Роумом берем из машины дополнительное оружие и бесшумно двигаемся вперед, обходя склад сзади.

Я слышу, как они выламывают дверь, слышу голоса. Жестом приказываю Роуму остановиться, и мы прислушиваемся.

— Он сказал в девять, — рычит кто-то. — Я отчетливо это слышал. Да он, наверное, прямо трахал её в этот момент, настолько четко был слышен его голос.

Они все умрут.

А потом мне нужно разобраться с моей женой.

— Ну, здесь ничего нет, — говорит другой, и я киваю Роуму.

Мы бесшумно проходим через дверь и оказываемся у них за спинами. Их четверо.

Двое умирают раньше, чем остальные успевают понять, что произошло: лезвия вскрывают им глотки.

— Дерьмо!

Они не успевают сказать больше ни слова.

Через секунду оба уже лежат на полу, связанные и с кляпами во рту, а я звоню Джеку.

— Мне нужен транспорт, — говорю ему. — У меня тут два пленника.



Прошло больше двадцати четырех часов. Вообще-то уже давно перевалило за полдень, так что этих ублюдков мы обрабатываем уже очень долго, сменяя друг друга.

Я не возвращался домой. Те жалкие крохи сна, что мне удалось урвать, были в одной из запасных квартир наверху, в моем здании. Сейчас я не могу даже видеть ее, не то что находиться с ней в одной комнате, и, как бы хорошо я ни умел держать лицо, боюсь, что ярость возьмет верх и я всажу ей пулю в голову.

Я так чертовски зол.

Она знает, что я занят работой, и этого ей вполне достаточно. За ней следят мои люди. Вчера она провела день в спа, а вечером осталась дома.

И я, блядь, ненавижу себя за то, что скучаю по ней.

Потому что все указывает на то, что именно Наташа сливала информацию своему отцу, чтобы тот бил по моему бизнесу. Подвергала опасности моих людей, мою семью. Из-за неё погибли люди. И она за это заплатит.

— Просыпайся, — рявкает Матео, обращаясь к первому из двух мужчин, подвешенных в подвале моего здания. Он с размаху бьет его по лицу, и тот глухо стонет.

Эти двое пережили ужасные двадцать четыре часа.

Их лица так распухли, что глаза едва открываются сквозь веки размером с мячи для гольфа. Первого мы лишили левой ступни, а потом прижгли рану, чтобы он не истек кровью.

У второго больше нет ногтей и коренных зубов, а всего час назад мы решили, что тазобедренные суставы ему тоже ни к чему.

Должно быть чертовски больно.

И всё же они всё ещё не хотят говорить. Что ж, пора проявить творческий подход.

— Не знаю, — бормочет Первый, и я подхожу ближе.

— Что ты сказал?

— Ничего не знаю.

Я медленно киваю и отхожу от него. Блядь, как же я устал. Устал до мозга костей, до глубины души.

— Вот только ты подслушивал меня вместе с моей женой. — Я оборачиваюсь и вижу, как он морщится. — Ты слушал, как я ее трахал? Как она выкрикивала мое имя?

— Нет.

— Ага, я тебе, блядь, не верю. За это я отрежу тебе член, но сначала хочу узнать, на кого вы, блядь, работаете.

Назови имя Сергея Иванова.

— Контракт.

— Вы же знаете, кому отчитываетесь, — говорит Матео. — И прекрасно понимаете, что происходит. Можете пытаться пересидеть нас, но мы очень, блядь, нескоро вас убьем, уроды, и каждая минута вашей жизни будет сплошной агонией. Так что лучше просто начните говорить.

— Интересно, они считают нас идиотами? — Я поворачиваюсь к Матео так, будто мы просто сидим с парой бутылок пива и треплемся ни о чем. — Ну правда. Будто мы не занимаемся этим большую часть жизни. У нас есть опыт.

— Очень большой, — кивает Матео. — — Знаешь, смерть от тысячи порезов - это вполне реальная штука. Человека можно годами так держать в живых. По мне, звучит паршиво, но я, пожалуй, готов принять вызов.

— У меня сейчас все равно других дел нет. — Ложь. Но этим ублюдкам знать об этом не обязательно. — Может, разделим их и займемся каждым по отдельности? Держу пари, поодиночке они уже не будут такими храбрыми.

— Верно, — Матео склоняет голову, наблюдая за двумя мужчинами, висящими перед нами и слушающими разговор. — Или?..

— Или…

Я достаю нож из ножен на поясе и перерезаю горло Второго, наблюдая, как жизнь покидает его.

Первый хнычет.

— Ну вот, теперь нас осталось только трое. — Второй продолжает истекать кровью, и в пустой бетонной камере громко разносится мерное: кап… кап… кап… — А тебя я буду пытать, пока ты не выложишь все, что, блядь, знаешь. Живым ты отсюда не выйдешь, это без вариантов. Но как долго ты будешь мучиться, зависит только от тебя.