Коготь берсерка

Даг сердито пнул уродца кулаком. Парню хотелось рычать и кататься по земле.

– Это же Юмала! – каркнула из избы Юкса. – Как можно так непочтительно трогать самого громовика? Ты разве не боишься, что он обратит тебя в пепел?

Даг не слишком разобрал ее невнятную речь, язык финки все же сильно отличался от того, на котором говорили в семье Олава Северянина. Но одно он понял точно – березового человека почему-то надо бояться.

– Я никого не боюсь, – прорычал Даг.

Юкса покачала головой. Было непонятно, сердится она или одобряет столь дерзкие речи.

– Громовик может сжечь любого, – тихо пояснила она. – Много лет назад он сжег мою сестру за то, что она не боялась и одна вышла ночью в поле. Когда громовик Юмала ночами гуляет, в лесу еще можно ходить, но поля – в его власти.

– Мой дядя Свейн очень храбрый, – подумав, ответил Даг. – Мой дядя Свейн говорит, что умрут все. Поэтому нет причины быть трусом.

– Ой, мальчик, хорошо, – сзади неслышно подкралась Пиркке. – Я за ним шла, слышишь, Нелюба? В глухом овраге его оставила, безногого, и след надежно замела. Ой, жалко мне было глядеть, как он мучился, ой, жалко. Однако сильный нойда будет. Не ошибся Укко! Я утром уеду, слышишь, Юкса? Уеду к священным камням, саамам пора готовить весенние костры. И мне пора. Ты будешь мальчика учить. И ты, Нелюба. Все ему расскажешь, чему я тебя учила.

– Так ты следила за мной? – обиделся Даг.

– Ой, конечно следила, – хитро улыбнулась вельва. – А вдруг сам бы не дошел? А вдруг медведь? Выпей молока, я подоила серую мару. Теплое молоко, вкусное.

Вся злость Дага куда-то улетучилась. Ноги сильно болели, но не так, как в начале пути. А еще зверски хотелось жареного мяса и завалиться спать в тепле.

– А где тот зуб, что выплюнул? – строго спросила Пиркке, когда Даг проглотил половину куропатки. – Пауку отдай все зубы, что у тебя выпали. Это его жертва, паучья.

– Зуб? Пауку?!

– А кому же? Все ранние зубы – его добыча. Не дашь – пожалуется на тебя лесовику.

Даг печально вздохнул: расставаться с выпавшим молочным зубом совсем не хотелось. У него было не так уж много личных вещей, даже зубы и те порастерял. Но раз уж паук такой жадный, придется отдать.

Рано утром вельва собрала свои загадочные мешочки и берестяные туески, запрягла любимых олених и укатила. Даг приседал, крутился, подпрыгивал на одной ноге посреди заросшего дворика. Все никак не мог привыкнуть к долгожданной свободе. Нелюба копалась в кладовке, Юкса ушла доить олених.

– Зачем эти мешки? – Даг потянулся через плечо Нелюбы. Он потрогал влажную кожу и тут же отдернул руку. В надутом мешке что-то шевелилось!

– Лучше не трогай, там северные ветра, – хрипло рассмеялась Нелюба. – Ты разве не слышал, что Пиркке Две Горы лучше всех в Лапландии ловит ветра?

– Что она делает с ветрами? – Даг потихоньку освоился в кладовой. Он почти привык к шепчущим стонам, доносящимся из мешков. – Врешь ты мне, Нелюба. Нет никаких тут ветров! Мыши там, наверняка!

– Мир-то у них как... мир-то у них на три части, считай, поделен, во как, – зашептала Нелюба. – Верхушка есть, середина, это земля наша, и нижняя, упаси нас, пропасть. Вот меж: ними ветра-то какие дуют, наперекор ни за что не проскочешь. А Пиркке-то умеет ветер поймать, оттого ей миры другие и открыты.

– Давай тогда развяжем? – предложил Даг.

– А вот ужо тебе! – Нелюба перед самым его носом захлопнула дверь. – Разве хорошее дело – воровать, а?

– Я не вор, – покраснел Даг. – Я – викинг.

– Чего? Какой ты викинг? – хохотнула Нелюба. – Вот воротится хозяйка – сама те все покажет. А я тебя лучше на огород отведу, покуда земля стылая. Покажу, где чего сажать будем...

– Сажать? Огород?! Ну, нет! – помотал отросшими космами мальчик. – Я лучше убегу.

– Куды ж ты побежишь? Пиркке – она не злая, добрая она. Ладно, не хочешь огород – пошли лучше рябину с тобой пожжем, оно и веселее будет.

– Зачем жечь рябину? – Любопытство в душе Дага всегда пересиливало любую тоску. Нелюба, видимо, заметила это свойство и умело отвлекала парня от тяжелых переживаний.

– Так рябину завсегда жгут. Вот слушай. Если мы ее на огне открытом, в поле чистом пожжем, да смотреть будем, не моргая, то увидать можем своих суженых... – Балаболя, девушка собрала костерок из сухих палочек, наломала рябиновых веток и приготовилась гадать.

– Каких суженых? – насторожился Северянин. – Это ты о чем?

– Ой, ну глупая же я, – хлопнула себя по лбу Нелюба. – Это мне – суженого жениха увидать в дыму надо, а тебе – невестушку.

– Не надо мне никакой невестушки! – перепугался Даг. – Сама себе гадай, а меня не трогай!

– Как это – не надо невестушки? – округлила глаза Нелюба. – Ты что, в бобылях жизнь коротать будешь? А детушки как же? Все мужики женятся, и тебе придется.

– Не придется, – уверенно рубанул Даг. – Мне жена не нужна. Ты глупая, ничего не понимаешь. Я скоро стану херсиром, я поведу корабли на саксов! Я стану самым главным йомсвикингом.

– Кем станешь? – прыснула Нелюба, прикрыв рот ладошкой. – Йос?.. киком?

Даг свирепо поглядел на девушку, а потом сам расхохотался.

– Гляди да запоминай, – терпеливо говорила Нелюба, показывая Дагу тропки к оленьим стойбищам, к ручью, к смешному маленькому огороду. – Тут тебе не дома, тут надо свою правь блюсти. Вот, к примеру, глянь – лягушонок!

– Ну и что? – Даг занес ногу.

– А ничего! – Нелюба оттолкнула парня в последний момент. – Не смей его давить. Потому как лягуха прежде человеком была.

– Что?! Каким еще человеком? – Даг проводил глазами зеленого попрыгунчика.

– Да вот таким. Мне Пиркке сказала, я ей верю. Лягушек нельзя трогать, ласточек еще. Ласточки на морском дне спят, все про всех знают, нельзя их обижать, иначе худое о тебе разнесут.

– А я Пиркке не верю! Лягушка – она не человек! Она даже не мышь. Мышь – хоть теплая...

– Еще поверишь, – без тени сомнения заявила девушка. – Я ж тебе говорю, тут тебе – саамская земля, тут ихние духи правят. Все под ними – и лес, и Две Горы, и вода, и твари все.

– И как же они правят? Гей, гей! – закричал Даг во все горло. Зеленые склоны отозвались троекратным раскатистым эхом. – Где они, ваши духи? Где лесовик?! Нет его!

– Тебе Пиркке что сказала? – раскусывая орешек, невозмутимо спросила девушка. – Лесовик сторожит Две Горы. Не выйти тебе отсюда.

– Выйду!

– Не выйдешь. Попробуй.

– Ах так! – В Северянине забурлила ярость. – Тогда я ухожу прямо сейчас.

– Давай, иди, – в спину ему насмешливо пропела девушка. – Как невмочь станет, возвращайся. Кашей покормлю...

Глава шестнадцатая

В которой рябины бегают с места на место, злые карлики вселяются в людей, а матери развешивают детей на деревьях

Опять эта же самая рябина!

В бессильной злобе Даг ударился лбом о коричневый ствол. Шел восьмой месяц во владениях Пиркке Две Горы. Северянин в который раз пытался бежать. Мальчик сбился со счета, сколько же попыток он совершил. Он заготавливал впрок еду, прятал ее незаметно, как ему казалось, и незаметно выскальзывал из дома, то рано утром, то – наоборот, к вечеру, когда все засыпали. Пиркке не кидалась в погоню и никого не посылала за ним.

Но Две Горы не выпускали. По склонам, на маленьких равнинных пастбищах и на вершинах обитало не так уж много людей, примерно дюжина семей. Финны жили обособленно, совсем не так, как свеи на равнинах Упплянда. Где-то за горами располагались, по словам Нелюбы, большие стойбища, с сотнями и тысячами оленей. На западе рычал океан, по нему плавали рыболовы и морские охотники.

А Северянин никак не мог миновать одну упрямую рябину. Порой ему казалось, что деревья перебегают с места на место и смеются над ним. Как бы беглец ни менял направление, припускал бегом или, напротив, крался медленно, замечая каждый кустик, подлый лесовик неизбежно возвращал его к логову Пиркке.

Однажды удача почти улыбнулась парню. Пиркке Две Горы взяла его вместе с Нелюбой и еще одним парнем-заикой к морю. Океан шумел далеко, по ночам Даг слышал его суровое дыхание. Оно приносило запах свободы. Поэтому Северянин с большим трудом скрыл свою радость.