Страница 139 из 175
'Везде: за горами, под горами, у моря много было работы. Уставали. Нужно было устроить бойни, заносить цифры для баланса, подводить итоги. Нужно было шикнуть, доказать ретивость пославшим, показать, как 'железная метла' метет чисто, работает без отказу. Убить надо было очень много. Больше ста двадцати тысяч. И убить на бойнях. Не знаю, сколько убивают на Чикагских бойнях. Тут дело было проще: убивали и зарывали. А то и совсем просто: заваливали овраги. А то и совсем просто-просто: выкидывали в море. По воле людей, которые открыли тайну: сделать человека счастливым. Для этого надо начать — с человеческих боен. И вот — убивали, ночью. Днем... спали. Они спали, а другие в подвалах ждали. Юных, зрелых и старых, — с горячей кровью. Недавно бились они открыто. Родину защищали. Родину и Европу защищали на полях прусских и австрийских, в степях российских. Теперь, замученные, попали они в подвалы. Их засадили крепко, морили, чтобы отнять силы. Из подвалов их брали и убивали. А над ними пили и спали...*
Недалеко от Шмелева, откровенно не принявшего революцию, ушел и другой свидетель расправы, проживавший в Коктебеле в своей “Киммерии”, замечательный поэт, “внутренний эмигрант” М. А. Волошин.
В литературных новоиспеченных кругах Волошина постоянно обвиняли в отстаивании права человека на жизнь, в защите его чести и достоинства, в “готовности в революционные годы осуждать любые кровопроли-
тия”. В “его поведении, — писали о нем, — стремление спасать людей, независимо от их политических взглядов”. В журналах и газетах появлялись статьи, в которых утверждалось, что в его стихах просматриваются контрреволюционные идеи и клеветнические измышления о событиях гражданской войны и советской действительности. Вместе с тем партийно-идеологическая верхушка не хотела потерять этого столь популярного поэта, поэтому всеми силами она старалась оградить и уберечь его от антисоветского влияния эмигрантских кругов в Европе. Используя тотальную цензуру, они не допускали в печать его стихи неприемлемого содержания. А те из них, что все же проникали в печать или попадали на глаза зарубежным читателям, получали неправдоподобную рецензию, искажающую смысл стихов и их направленность. В таких случаях на Волошина оказывалось сильное давление, нередко ему предъявлялось требование отказаться от авторства некоторых стихов, в том числе и от “Стихов о терроре”, опубликованных в 1923 г. в Берлине, под предлогом того, что они, якобы, напечатаны без его ведома.
Это преследование, навязчивое влияние, “опека” и требования отказываться от стихов, носящих колоссальную обвинительную силу режима, в жизнь впечатлительного, легкоранимого поэта вносили элементы колебаний, мучительных раздумий и сознания того, что он не понят, одинок, “близкий всем, всему чужой". Волошин до самой своей смерти, наступившей в Коктебеле 11 августа 1932 г., неизменно оставался талантливым певцом гуманности, человеколюбия, сторонником уважения человека человеком и непримиримым противником произвола, насилия и террора. Возможно, он следовал учению древнекитайского мыслителя Конфуция (Кун-цзы, 552—478 гг. до н. э.), который говорил своим ученикам: “Не делай людям того, чего не желаешь себе и тогда в государстве, и в семье к тебе не будут чувствовать вражды”285.
Перекликаясь со Шмелевым в описании трагедии народа, стихи Волошина зримо воспроизводят звериное обличье чекистов и ужасают обыденностью их кровавой работы: "Собирались на работу ночью. Донесения, справки, дела.
Торопливо подписывали приговоры. Зевали. Пили вино.
С утра раздавали солдатам водку. Вечером при свене
Вызывали по спискам мужчин, женщин, Сгоняли на темный двор.
Снимали с них обувь, белье, платье. Связывали в тюки.
Грузили на подводу. Увозили.
Делили кольца, часы.
Ночью гнали разутых, голодных.
По оледенелой земле.
Под северо-восточным ветром За город в пустыри.
Загоняли прикладами на край обрыва.
Освещали ручным фонарем.
Полминуты работали пулеметы.
Приканчивали штыком.
Еще недобитых валили в яму.
Торопливо засыпали землей.
А потом с широкою русскою песней
Возвращались в город домой..,”286
Несмотря на предпринятые меры предосторожности при массовых расстрелах, сохранилось немало очевидцев жуткой картины массовых убийств безоружных, измученных и ни в чем не виновных в человеческом понимании людей. Свидетели расстрелов позже с ужасом рассказывали своим знакомым и незнакомым о том, что видели, что слышали. Слухи быстро распространялись далеко за пределы Крыма. Одни, видя произвол новой власти у себя в городах, верили этим слухам, другие, уже приученные безотказно повиноваться диктату и привыкшие воспринимать только официальные сообщения о событиях в стране, к этим слухам относились с недоверием. Доходящее эхо крымской трагедии под воздействием большевистской прессы, решительно отвергающей масштабы убийств, постепенно затухало, угасало и было забьгго, а распространители слухов, среди которых были и свидетели, жестоко поплатились за “клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй” — в лучшем случае они были направлены в концлагеря.
А кости и юных, и зрелых, и старых остались лежать где-то в земле на окраинах крымских городов в неизвестности. Только в архивах, в этих хранилищах забытых древностей, сохранилась молчаливая о них память, обильно покрытая архивной пылью. Внимательно просматривая пожелтевшие от времени страницы архивных дел, мы открываем все новые и новые факты большевистских преступлений.
Та же тройка особого отдела ВЧК, которая 10 декабря отправила в иной мир 101 человека, снова рассмотрела пачку анкет и 21 декабря
1920 г. приняла постановление о расстреле очередной группы людей — 203 человека. В конце постановления “тройки” также указано:
'Приговор должен быть приведен в испопнение в 24 часа...
Тов. Агафонову предлагается привести приговор в исполнение, после чего доложить
Агафонов зарекомендовал себя незаменимым специалистом в подобных акциях.
Список XXX
1. Аблаев Джафер, 1889 г. р., уроженец с. Ка бри к, Алуштинского уезда, Таврической губернии, татарский народный учитель, участник Первой мировой войны, поручик.
2. Абрамов Николай Иванович, 1875 г. р., уроженец Московской губернии, фабрикант, беженец.
3. Акав Соломон Иосифович, 1880 г. p., уроженец Евпатории, купец, в армии не служил.
4. Амстиславский Янкель-Капель Израилевич, 1882 г. р., уроженец Кременчуга, купец.
5. Андрасюк Павел Федорович, 1896 г. р., уроженец Азова, матрос Красной армии, проявил халатность, вследствие чего офицер убежал с места казни.
6. Анненков Николай Владимирович (цата рождения не указана), уроженец Московской губернии, поручик цорс-кой армии.
7. Аношкин Владимир Андрианович,
1896 г. р., уроженец и житель Ялты, солдат комендантской роты, где служил два месяца, последнее время — служащий санатория 'Ореанда', лесник имения 'Ливадия*’, проживал по Бахчисарайскому шоссе в своем доме.
8. Антонов Виктор Павлович, 1870 г. р., уроженец Ялты, житель Курской губернии, беженец из центральной России, проживал по ул. Дворянская (ныне ул. Советская), 3, кв. 9.
9. Аппак Павел Ильич, 1889 г. р., уроженец Белостока, Гродненской губернии, купец.
10. Артюхов Лука Иосифович, 1870 г. р., уроженец Таманского уезда, чиновник, титулярный советник, проживал в Алуште, в Белой армии не служил.