Страница 34 из 76
Глава 12
Штаб переехал в неказистую деревушку. Вечер выдалась тихий, почти спокойный. С фронта не доносилось ни грома орудий, ни суеты атакующих цепей. Казалось, и мы, и французы взяли передышку, чтобы перевести дух. По всем частям послали вестовых от Кутузова, объявить срочный сбор командиров в Филях. Слово «Фили» в устах курьеров звучало как пароль.
Первым к главнокомандующему явился аккуратный по времени Барклай де Толли. На нем была теплая шинель, приехал не верхом на коне, а в коляске, потому что лихорадка, схватившая его сразу после Бородина, еще не отпускала. Почти одновременно с ним прикатили Дохтуров и Остерман-Толстой. Маленькая изба, в которой собрались главные военные умы России, казалась тесной даже для одного Кутузова, а уж когда туда втиснулись Беннигсен, Милорадович, Ермолов и прочие, воздух стал густым от дыхания. Кутузов сидел у стола, усталый, но собранный, и медленно поглаживал рукой карту, словно проверяя на ощупь рельеф страны. Левый глаз, прикрытый веком, казался спящим, но правый смотрел на нас цепко, с тем прищуром, от которого подчиненные понимали, что старик еще может видеть каждого, будто насквозь.
— Господа, — начал он, — враг пятится, но не бежит. Даву, Нея, Мюрата мы за один удар не уничтожим. Но ежели сумеем обойти их с фланга и перерезать дорогу на Смоленск, то у нас будет шанс закончить кампанию до зимы.
Я уловил, как Барклай чуть заметно дернул плечом, а Беннигсен уже расправил губы для возражения. В воздухе сгущалась старая вражда и свежая ревность за славу.
— Есть еще одно обстоятельство, — продолжил Кутузов, бросив взгляд в мою сторону. — Наши артиллеристы имеют такие возможности, что Бонапартию и не снились, право слово. Я намерен использовать их там, где француз меньше всего их ожидает.
Беннигсен с недоумением покосился на меня, а Милорадович, напротив, ухмыльнулся так, что стало ясно: он уже в курсе.
— Вопрос в том, — фельдмаршал обвел всех взглядом, — кто поведет этот удар и кто прикроет тыл?
В это время во двор прискакал Коновницын. Спешился у избы.
— Как же это наш Петя расстался со своим колпаком? — шутили офицеры, глядя на парадно одетого Коновницына. Простецкий Коновницын при всяком удобном случае любил ходить без мундира и обязательно в колпаке.
С дрожек слез, улыбаясь офицерам, толстый, добродушный Багговут. На прекрасном вороном жеребце лихо примчался Уваров. Двор наполнялся экипажами, верховыми лошадьми и вестовыми.
— А Раевский не приезжал? — спросил Кутузов, бросая взгляд на входящих.
— Не видно, ваша светлость.
— Раевский на передовой.
— Платов и Давыдов тоже.
— И Резвой по пяткам бьет Понятовского.
Главнокомандующий, явно нервничая, стал ходить из угла в угол. Во дворе шептались вестовые с посыльными:
— Недоволен старик!
— Будешь недоволен!
— Семеро одного не ждут…
— А тут не семеро, а все десятеро ждут.
— Да нас вон еще сколько!
— Ну и Беннигсен, я вам доложу, господа. Та еще скотина!
— Ты разве не знал? Сунул рыло в помойку, как та свинья у хозяйки.
— Надобно признать, господа, не приобвык он еще при нашем-то командующем. Все сам норовить приказы давать.
Из дома выбежал Голицын.
— Сашенька, куда? — закричали ему товарищи, когда Голицын выводил со двора своего коня.
— За князем.
— За Багратионом, что ли?
— За ним, родимым, а то как же совет без князя?
— Ну, гони-гони, благослови его бог!
В избе, всегда чем-то недовольный Прохор зажег свечи, ругаясь в усы. Мне было видно, как трясется в ознобе лысина бедного Барклая. Дохтуров, Остерман и Ермолов склонились над картой, что-то обсуждали, обращаясь к Кутузову, который стоял тут же. Коновницын, заядлый курильщик, вышел на крыльцо выкурить трубочку. За ним вылез из-за стола курчавый Уваров. Он был неплохой рубака, но тактика и стратегия вгоняли его в сон.
Ждать во дворе стало неуютно. Прошел час, прошло два. Наконец послышался дробный топот копыт. Примчался назад Голицын.
— Сашенька, Саша! — кричали товарищи. — Где нашел Петра Иваныча?
— Едет! — придерживая коня, ответил юный князь и, соскочив с седла, побежал докладывать. Михаил Илларионович сел в красном углу за стол.
Ворвался Петр Иванович, весь в пыли, с веселым азартом:
— Простите, ваше сиятельство, прошу простить, господа! Уже поворачивал коня, когда Голицын передал приказ явиться. Почти настиг мюратовский авангард, но теперь там без меня работенка найдется.
— Рубка будет нешуточной? — спросил кто-то.
— Еще какой! Давыдов слева, Платов справа, Резвой в центре. Мои гусары в самую гущу. Мюрат с Понятовским сверкают пятками.
— Браво, голубчик, так им и надобно, тараканам запечным! — хлопнул в ладоши Михаил Илларионович.
Я вел запись, макая перо в чернила. Уже трех часов длился совет, когда послышался лошадиный топот, и к дому прискакали два всадника. Это был Раевский с ординарцем.
— Николай Николаевич!
— Опоздал!..
Раевский подошел к столу и сел с краю, возле Кутузова. Поговорили еще полчаса, потом, все, оставшиеся во дворе, увидели, как главнокомандующий, опираясь о столешницу, встал, что-то коротко сказал и даже хлопнул ладонью по столу, как припечатал. Генералы поднялись со своих мест, расходясь, кто в часть, кто к обозу, кто к авангарду. В толпе офицеров во дворе послышались перешептывания:
— Кончилось?
— Кончилось!
— Что-то решили?
— Сказывали, будто Барклай чуть душу не отдал в лихорадке. Видали, как коляска помчалась к лекарю?
Следом на крыльцо выскочил Беннигсен. Он так торопился, что на ходу набрасывал шинель.
— Спешит. Видно, недоволен!
— Не по его вышло!
— Не по барину говядина! — шептались офицеры.
Один за другим разъезжались генералы. Все были как-то сдержанно молчаливы. А в избе Михаил Илларионович остался сидеть над картой, подперев обеими руками седую голову. Я почтительно стоял за спиной. Иван Ильич сворачивал чертежи.
— Неужели настоящего боя так и не будет, Иван Ильич, мил мой друг?
В это время Кайсаров спустился с крыльца. Офицеры окружили его плотным кольцом.
— Ну что? Каков план? — спросили сразу несколько человек.
— Решено нагонять антихриста! — ответил тот, с удовольствием затягиваясь табаком. — Барклай убедительно говорил, что наша армия понесла большие потери при Бородине, что мы будем разбиты, что надо отступать. Предложил встать правым крылом к деревне Воробьевой, а левым — к Калужской дороге, где эта деревня, забыл ее название, тоже вроде какая-то птичья… Затем встал Ермолов. Вот он за сражение, господа! Но не завтра, не на недели, а будущим месяцем. Светлейший, услыхав это, даже поморщился: «Вы, Алексей Петрович, говорите так потому, что не на вас лежит ответственность…»