Слово о Сафари

— Период становления для вас закончился, выживайте, как можете сами.

Вместо «планов громадья» Принц крови принялся всячески проповедовать китайскую стратагему: «Малые усилия вращают мир». В переводе на бытовой русский это означало не ввязываться ни в какие финансовые авантюры, а клевать пшеницу по зёрнышку. Никто уже не гнался за производственным валом, а ориентировались на «500 мелочей», которыми потом старались заполнить все свои лавки и магазины. Кроме того, стал расти доход от островного туризма. Пошла мода на экологически чистые симеонские продукты. Стабильно заработали и 30 валютных обменников ближнего побережья.

Все кредиты, которые успели нахватать «танцоры» на покупку иномарок и владивостокских квартир из Сафари-Банка, главный командор немедленно аннулировал. То есть платежи за них пройдошистые клиенты-должники по-прежнему продолжали выплачивать, только их собственность перешла из личной в общую. У ключей от квартир и машин появились дубликаты, которыми отныне мог в простойное время воспользоваться любой другой симеонец.

— А если я не хочу, чтобы кто-то видел или пользовался моими личными вещами! — возмущённо вопили «Высоцкие» и компания.

— Хорошо, поставим вам в квартиры четырёхведерные сейфы, и непристойные фото и любимые презервативы будете прятать в них, — любезно отвечал им Дрюня.

— Ну за машину я уже через полгода всё выплачу, неужели нельзя, чтобы она принадлежала только мне? — недоумевал очередной супист.

— Можно, но тогда гаражом, ремонтом и бензином обеспечивай её сам, — ещё более душевно предлагал Дрюня.

— И обеспечу! — хорохорился бедолага.

— Кстати, я совсем забыл тебе напомнить, что остров ты вправе покидать лично для себя лишь четыре дня в месяц, — сочувствующе вздыхал Воронцов-младший.

— Да где такое сказано?! — восклицала свободная просвещённая личность. — Все же по неделям во Владике торчат.

— Они торчат там в командировке, а это совсем другое дело.

— Так я тоже буду придумывать себе командировки. Ты что, мне их не подпишешь?

— Подпишу. Если, конечно, будет написано без грамматических ошибок.

В этом был весь новый для Симеона Принц крови. Формально всё запрещать, а практически всё разрешать:

— Ты только бумагу как следует напиши.

Кажется, совершенно пустая формальность: выписать себе командировку, а потом в любой владивостокской булочной поставить на ней простую печать, но она прочно застревала в подкорке любого симеонца, заставляя постоянно чувствовать свою неразрывную часть с островом.

То же самое было и с машинами. Надо было только написать любую причину, и тебе тотчас выделяли авто с водителем. Чтобы серьёзному мужчине не быть извозчиком у юного бездельника, Дрюня предписал, чтобы водители с пассажиром были одной возрастной категории. Наша «золотая молодёжь» с восторгом встретила сию поправку, тут же обзаведясь своими почти штатными водилами-ровесниками и весёлыми компаниями отправляясь в автомобильные вояжи. Однако их радость оказалась преходящей; как говорится, человек может пролежать на одном боку два-три часа подряд, но когда ему скажут, что надо пролежать именно на одном боку, то и десять минут будут в тягость. Так и тут: обязанность всё время разъезжать вместе, а если и разбегаться, то потом всё равно встречаться, чтобы вместе вернуться в гараж Лазурного, быстро ликвидировала это тусовочное поветрие.

Затем настала очередь отучить симеонскую шпану и от самих липовых командировок. Ликвидацию оплаты за командировки они с усмешками проигнорировали, почти не заметили и уменьшения одного дня командировки до двух трудочасов, не обратили должного внимания и на распоряжение, что в очередной отпуск можно отправляться лишь после отработки 1000 трудочасов. При 40‑часовой рабочей неделе это составляло верных полгода непрерывного вкалывания. Студентов училища такой порядок затрагивал мало, но все наши бузотёры к тому времени уже успели закончить СУПИ и теперь вынуждены были придерживаться общих правил. Опомнились, только когда захотелось в сам отпуск.

Изумление и возмущение «танцоров» сим закабалением вызвало общий смех взрослых сафарийцев — они-то в этом режиме жили уже второе десятилетие и не просто свыклись с ним, но и находили его единственно правильным и справедливым:

— Коль хочешь булку с маслом в «мерседесе», то и потрудись как следует на свою булку.

Когда до нас, командоров-рантье, долетали эти сведения, мы по телефону между собой лишь довольно хихикали — Принц крови вполне оправдывал возлагаемые на него надежды. Постепенно после периода отшельничества у нас выработалась привычка четыре раза в год (на 1 января и на три дня рождения) съезжаться вместе, чтобы попить хорошего вина и перетолочь последние симеонские новости. И о чём бы мы ни говорили, речь обязательно сворачивает на Отца Павла, создаётся такое ощущение, что мы что-то с ним или о нём недоговорили, и теперь хочется непременно договорить. Иногда всплывают такие подробности, что нам самим становится немного не по себе.

Так, обсуждая необыкновенный всплеск производства российских сериалов, Аполлоныч невзначай вспомнил, как именно Воронцов-старший отговорил его от дальнейших занятий кино:

— Он мне не про режиссуру говорил и даже не про нашу киношную базу на Симеоне, а про российских актёров. Сказал, что все разговоры про их душевную талантливость — разговоры для бедных. Мол, раньше отмазка была, что они советские, поэтому их и не пускают на Запад. А теперь этой отмазки нет — и всё равно не пускают. Мол, все российские актёры слишком деревенские сами по себе, а деревня на полную универсальность никогда претендовать не может. Тогда я думал, что его слова перебор, и только сейчас, когда я смотрю иногда всё это, то понимаю, что он был абсолютно прав.

Книгочей Севрюгин, всегда хотя бы молча не соглашаясь с литературными выкладками нашего Хомейни, как-то признался, что сейчас он читает всё меньше и меньше:

— Совсем почему-то не могу про людей читать. Сейчас моё самое любимое чтение — Джеральд Даррелл с его зверушками. А всё потому, что Пашка когда-то сказал, что при наличии на свете двух третей совсем не читающих людей говорить восторженно о беллетристике — всё равно что курильщику восторгаться сигаретным дымом в присутствии некурящих людей: и глупо, и неприлично.

Не остался в стороне и я со своими застрявшими в мозгу воронцовинами:

— А знаете, что он мне однажды сказал про свою веру в Судьбу? Что верить в неё ему скучно и тоскливо. Что он больше верит в своего ангела-хранителя, потому что слишком часто замечал, как тот отчаянно бьётся за него с другими ангелами и всегда побеждает. И насчёт «жить по правде». Мол, кто захочет так жить, никогда не сможет ни телевизор смотреть, ни с людьми общаться, ни делать что-нибудь полезное. Окружающее лицемерие подавит всю его волю.

Иногда к нашему триумвирату присоединяется Жаннет, пестующая в Ирландии своих теперь уже великовозрастных близнецов:

— А помните, как он говорил про наличие в России одновременно трёх народов: сиюминутного, коренного и Святой Руси? Я тогда это не очень понимала. Но вторая чеченская война чётко всё подтвердила. Внешне обе войны были совершенно идентичны. Только в первую войну вся сиюминутная Россия дружно гнобила собственную армию за свободолюбивых чеченцев, а во вторую, когда прошло три года, те же самые люди превратились в коренную Россию, поняли, что Чечня — это всего лишь бандиты, уже все одобряли свою армию. Насчёт Святой Руси таких явных подтверждений для меня пока нет. Зато я думаю, что всё наше Сафари было Пашкиной попыткой создать кусочек своей собственной Святой Руси.