Еретики

Монашка попятилась, повернулась и побежала, выкрикивая:

— Матушка Агафья! Матушка Агафья! ЧК!

Прасковья без приглашения переступила порог и сдернула тяжелый засов, отворяя ворота крошечному конному отряду. После чего огляделась.

Квадратный двор обрамляли неприветливые каменные здания. Продольные стены первых этажей заменяли колонны. Сквозная галерея опоясывала территорию. В углу двора, как нашкодивший школьник, стояла деревянная колокольня, а посередке, в самой высокой точке холма — одноглавый храм с дугами аркатур и перспективным порталом. Архитектурных терминов Прасковья набралась у игуменьи Ксении, в миру закончившей петербуржскую Академию художеств. В другом, симбирском монастыре Прасковье нравилось слушать рассказы Ксении о пропорциях, апсидах и высотности интерьера. И сегодня при редких, но регулярных встречах игуменья твердила, что Прасковье надо ехать в Москву и поступать в высшую школу.

«Если не будет порядка, — отвечала Прасковья, — то и школ не будет, а может, и Москвы».

Пропорции монастырской церкви были совершенны. И апсиды хороши, и пилястры. Спасибо, что сохранили такую красоту. Теперь она принесет реальную пользу советским гражданам.

Из галереи за церковью вышли быстрым шагом две черные птицы. Птицами, воронами показались Прасковье фигуры в траурных одеяниях. Позади — девица, отворившая дверь. Впереди, в мантии и парамане с восьмиконечным крестом — игуменья.

— Добрый вечер, — сказала женщина, поравнявшись с визитерами. Лет пятидесяти пяти на вид, она имела мучнистое лицо, лишенное бровей. Морщины в уголках тонких губ придавали облику жесткое, даже жестокое выражение. Прасковья отметила про себя, что с игуменьей могут возникнуть проблемы.

— Драсьте, — сказал Скворцов.

— Почтение, — сказал Тетерников.

— Вы, значит, из ЧК?

Прасковья представилась.

— Простите послушницу Олимпиаду, у нас редко бывают гости.

Девица за спиной игуменьи смиренно склонила голову.

— Я — матушка Агафья, Божьей милостью — настоятельница сей обители. Чем могу быть полезна Республике?

— Вот это мы и собираемся выяснить, — сказала Прасковья. — Земельный комиссар уполномочил нас подготовить монастырь к уплотнению. — Прасковья огляделась. — Как вижу, места здесь много. Аккурат под лазарет.

— Уплотнение… — Настоятельница раздула ноздри. У нее были черные, в тон одежде, какие-то непроницаемые глаза. — В прошлом году у нас квартировались военные. Они забрали лошадей и альтовый колокол.

— Такие времена, мамаш, — сказал Скворцов. — И лучшие для вас уже не наступят.

Настоятельница проигнорировала красноармейца. Колючие глаза цеплялись за лицо Прасковьи.

— Я могу увидеть вашего попа? — Прасковья убрала со щеки мошку.

— Боюсь, отец Григорий отсутствует. Лечится в городе от силикоза.

— Значит, будем вести дела через вас.

— Но не сейчас же. — Агафья подняла взгляд к выкатившейся из-за облаков луне. — Здесь мы рано встаем и рано ложимся спать.

— Вы правы. Мы бы тоже отдохнули с дороги. Одним вечером наши дела не решить, так что мы погостим тут, если вы не против.

— Могу ли я возражать?

— Не можете.

Из дымчатых сумерек в галерее выскользнули две монашки. Они смотрели в земляной пол и ждали указаний игуменьи.

— Отужинаете?

Прасковья посмотрела на красноармейцев.

— А кагор у вас водится?

— Отставить, товарищ Скворцов. — Прасковья повернулась к настоятельнице. — У нас есть немного еды с собой, но будем признательны за гигиену и завтрак. И за корм для наших четвероногих друзей.

— Завтрак в пять тридцать. — Агафья указала на одно из зданий. — Трапезная там.

— Отлично. Тогда утро вечера мудренее. Я попрошу всех, кто здесь обитает, завтра собраться на плацу. Устроим, так сказать, построение.

Матушка Агафья покорно кивнула.

— Послушница Олимпиада, накормите лошадей. Сестра Варвара, проводите мужчин в комнату для богомолиц. Сестра Феофания, займитесь девушкой.

— Конечно, матушка. — Красивая, статная монашка потянулась к вещмешку, который Прасковья сняла с седла.

— Я сама.

— Как будет угодно. Пройдемте.

— Нас разлучают, — сказал Тетерников. Средних лет сестра Варвара увлекала их к колокольне. — Спокойной ночи, товарищ председатель.

— Спокойной ночи, бойцы.

— Дорогу, сударь, Диане де Меридор, направляющейся в монастырь! Что? — Тетерников пихнул Скворцова. — Не куксись, это же Александр Дюма.

Продолжение диалога Прасковья не услышала. Шагая за проводницей, она оглянулась. Темнота постепенно заполняла двор, и в этой темноте недвижимая фигура настоятельницы напомнила колдовскую свечу из черного воска.

— Вы хотите, чтоб я нагрела воду? — Прасковье не нравилось, что к ней обращаются как к барыне.

— Я помоюсь холодной.

Монашка зажгла две свечи, вручила одну гостье.

— Тогда вам сюда.

Следуя за сестрой Феофанией, Прасковья вошла в арочный проем и спустилась по узкой, крутой лестнице. Каменные недра подвала пахли сыростью и затхлыми тряпками. Пауки и многоножки разбегались от робкого свечного пламени.

— Сколько лет этому зданию?

— Четыре века, — отозвалась монашка. Ее деформированная тень ползла по волглой кладке. Мелькнуло помещение с кадками и стиральными досками, следом — узкая камера, поделенная на секции кирпичными ребрами.

— Раньше здесь держали заключенных. Вешайте вещи на крюк.

Сестра Феофания вышла. Из отдушины подвывало тоскливо. Мокрицы плодились в темноте.

— Тюрьма народов, — прошептала Прасковья. Она положила мешок на каменный выступ, убрала в него кобуру. Скинула сапоги и портянки, сняла рубашку и утягивающую майку и размяла освободившуюся из неволи грудь. Сестра Феофания вернулась с ведром, полотенцем и мылом и бросила по-детски откровенный взгляд на полунагую чекистку.

— А ребеночек у вас есть?

— Нет. — Прасковья отвернулась.

— Подожду вас снаружи.

Прасковья сняла штаны. Трофейный перстень выпал из кармана, звякнув о шершавую плиту. Прасковья подобрала его и повертела в руках. В сердолике, как на экране синемы, она увидела Кучму. Подонок кривил в усмешке рот:

— Кукла. Вылитая кукла. Сейчас я с тобой поиграю…

Прасковья сжала кулак.

— Уже не поиграешь.

Она смыла грязь водой бодрящей температуры и домоваренным мылом без запаха. К бруску прилипли мошки, но и такой душ принес удовлетворение. Вытершись и одевшись в белую сорочку, обувши сапоги, Прасковья вышла из логова мокриц.

— Готово.

— Идемте, покажу вам постель.

По лестнице, зажатой в тиски серых стен, Прасковья и сестра Феофания, два свечных огонька в темноте, четыре тени на каменных блоках, дошли до второго этажа. В льняной сорочке на голое тело Прасковья чувствовала себя уязвимо. Словно она — заключенная, которую этапируют в ссылку. Вот и коридор с вереницей дверей по правую руку — совсем как тюремный. Если бы в глухой стене слева были окна, их заслоняла бы крепостная куртина.

— Это ваша спальня. — Монахиня подсветила огарком. Тесная келья была копией той, в которой Прасковья провела год своей жизни. Накрытая толстым одеялом лежанка, тумбочка и сундук для вещей.

В бойницу просачивался лунный свет.

— Отлично, — вынесла вердикт Прасковья. Сестра Феофания удалилась, пожелав праведных снов. Прасковья сгрузила вещи, сунула под подушку кобуру и выглянула в бойницу. Настоятельница покинула двор. Темнота в галереях была непроницаема. За церковью громоздились деревянные постройки: сараи или коровники. Прасковья постояла у бойницы, затем задула свечу и легла под одеяло.