Еретики

Прасковья посмотрела на потрет. Теплый — морщинки как лучики — взор Ленина придал сил. В его, пусть и условном присутствии Прасковье становилось спокойно и безопасно. Хотелось поцеловать Ильича в щечку.

«Мы строим коммунизм, невзирая на необычайные трудности и так называемых Старых Богов… мы не боимся ни Ктулху, ни дальних сроков… поколение пятидесятилетних не увидит коммунизм, но те, кому сейчас девятнадцать, — они увидят и будут творцами коммунистического общества!»

Вызубренные наизусть Ленинские пророчества окрыляли. Прасковья кашлянула. Постучала в стену. Топнула ногой.

— Кто? — Разбуженный гражданин выпрямился. — Жировик? Ежевика? — Он уставился на девушку осоловевшим спросонку взглядом. — Приснилось, — сказал, утирая рукавом лоб, на котором отпечатались машинописные буквы. Задом наперед дивно-лунное слово «мунизм». — Вы по какому поводу?

— Туровец, — представилась Прасковья. Помятая физиономия гражданина просветлела.

— Туровец… — Он обвел взглядом гостью — без похоти, но с искренним интересом. — Вот ты какая, товарищ Туровец. Молодая…

— Возраст — еще один пережиток царизма, — парировала Прасковья. — Как пол.

— Пол… — Гражданин посмотрел на лиственные доски под ногами.

— Строителям будущего и пять лет, и девяносто пять, — твердо сказала Прасковья. — Вы… Безлер.

— Он самый, — согласился гражданин. — Александр Моисеевич Безлер, волею государства — земельный комиссар в этой дыре. А ты, значит, прямехонько из Симбирска?

— Из него. — Прасковья коротко взглянула на портрет с дорогим земляком.

— И что у вас?

— Работа бурлит.

— Как и везде. — Безлер почесал затылок. — Деникинцы взяли Харьков и прут на Москву. У них книги, ми-го… В Петрограде — сами знаете. Чума. Весной пала советская власть в Риге и в Мюнхене…

— Все будет, — сказала Прасковья. — И Рига, и Мюнхен. — Она с трудом представляла, где находятся эти города. — Алые стяги взреют над планетой. Чудовищ мы… — Она ударила по воздуху ребром ладони.

— Все так, товарищ Туровец, все так. — Комиссар спохватился. — Чего же я… кофия с дороги? Сахар есть…

— Откажусь.

— А по пятьдесят?

— Я не употребляю. — Прасковья бросила взгляд в окно. — И вашим солдатам не советовала бы.

— Да, распустились… — погрустнел Безлер. — Что есть, то есть. А ты, слышишь, ты Троцкого видела?

Прасковья кивнула.

— В мае выступал у нас, перед Симбирским гарнизоном.

— И какой он?

— Красивый. Сильный. — Прасковья не стала упоминать, что от чтения запрещенных книг лицо наркома покрывали светящиеся буквы: каждый сантиметр кожи и даже стекла очков — в фосфоресцирующих литерах. Это вам не «мунизм», это вражьи заклятия, которые Лев Давыдович пытался обратить против гнусных богов.

— Сильный… — мечтательно повторил Безлер. — Как это — в обыкновенных людях, в тебе вот, например, в Троцком, вдруг разворачивается что-то огромное? Чему по плечу тягаться с… — Комиссар постучал пальцем по документу, содержащему подробный рисунок ракообразной твари.

— Ну вы тоже сравнили, Александр Моисеевич. — Прасковья холодно фыркнула. — Где я, а где Троцкий.

— Не принижай себя. Я же читал. Прошлым летом под Симбирском…

Перед глазами Прасковьи вспышкой молнии встала заброшенная станция Охотничий и гигантская тень, вырастающая над зданием. Прасковья моргнула, убирая воспоминания в чулан. Однажды это умозрительное хранилище перестанет вмещать ужасы, выпавшие на долю девятнадцатилетней девушки.

— Это заслуга командующего бронепоездом, — соврала Прасковья, чтобы уйти от темы. — Александр Моисеевич, я телеграфировала вам по поводу Лебяженки…

— Да, конечно, конечно. — Комиссар сдвинул бумаги, освобождая карту района. — Лебяженка — это здесь, сельцо, там уж никто не живет, поди. Белочехи тоже, знаешь ли, магии обучились.

— Я бы проверила.

— Проверь. Много народу послать не смогу, каждый боец на счету. С двумя управитесь?

— С этими? — Взгляд в окно.

— Что имеем, тем не дорожим. Вы не смотрите, что орангутанги. Храбрые парни, башковитые. Тетерников — тот вообще стихи пишет.

— А чего в тылу?

— Подранки. С фронтов.

— Ясно… Возьму подранков.

— Только вот… — Безлер поерзал. — Услугу попрошу за услугу.

— Слушаю.

— В тех краях монастырь есть. — Безлер показал на точку возле Лебяженки. — Бабий. Все руки до них не дойдут. Пришел приказ из Москвы: уплотнять монастыри. Будет там с конца лета лазарет. Ты бы крюк сделала, прикинула хер к носу… ну то есть…

— Я поняла.

— Ага. Что у них там по финансам, чем могут помочь Родине. Не прячут ли врагов.

— Сделаю, Александр Моисеевич.

— Вот и чудесно. — Комиссар вышел из-за стола и пожал Прасковье руку. — Молодец ты. Большевичка. Сиськи здоровенные.

— Спасибо.

— Ну, в добрый путь.

Прасковья вышла из комиссарской избы. Солнце ослепило, она прикрыла рукой глаза и из-под ладони посмотрела на двух увальней, почивающих в теньке.

— Здравствуйте, товарищи.

— Так мы виделись уже, — отозвался белочубый.

— Вы по вопросам равноправия к нам? — съехидничал чернявый.

— Я, товарищи красноармейцы, к вам по совсем другому вопросу. Моя фамилия — Туровец, и я председатель уездной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности. И, боюсь, ближайшие несколько дней вам придется провести в моей компании.

Ухмылки сползли с лиц мужчин, увяли. Развернувшись к ним спиной, Прасковья позволила себе победоносно улыбнуться.

— Товарищ председатель, а, товарищ председатель!

— Я вас слушаю, боец.

— Тетерников моя фамилия. Викентий. А этот… слышь, как тя звать?

— Сеньор Стефан Скворцов.

— Точно! Вертелось на языке!

Трое всадников скакали вдоль дубового гая. Прасковья на жеребце Дамире — аббревиатура от «Даешь мировую революцию!», парни — на гнедых кобылах. Ветерок развевал волосы наездников и приглаживал степные травы, колосящиеся по правую руку. Луговина уходила вдаль, к зеленым урочищам, похожим на пасущихся в поле слонов. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны молодых дубов и золотили штыки на винтовках красноармейцев. Желуди хрустели под копытами лошадей.

— А вас как величать, товарищ председатель Туровец?

— Прасковьей кличут.

— Славное имя, — оценил Тетерников. — Чисто русское.

— На самом деле — греческое, — сказала Прасковья.

— Правда? А ласково как?

— Что — ласково? — не поняла Прасковья.

— Ласково светит солнце, — вполголоса, с ехидцей запел Скворцов.

— Ну как вас матушка называет? — прикусывая улыбку, спросил Тетерников.

— Никак, — ответила Прасковья, глядя в лес. — Ее убили.

Тетерников стушевался.

— Простите, председатель.

— Кто убил? — посерьезнел Скворцов. — Чехи? Комучевцы?

— Давайте отложим праздные разговоры, — сказала Прасковья.

— Да… извините…

Степь плевалась кузнечиками. Комучевцы знатно потрепали Симбирск, но круглой сиротой Прасковья стала раньше. До войны, до Сдвига, до Октября. Когда царь, по которому сохли одноклассницы Прасковьи, отрекся от престола и правительство Керенского на радостях объявило всеобщую амнистию. Когда жандармерию и царскую полицию поголовно сослали в окопы Великой войны и некому было противостоять преступности, захлестнувшей город.