Еретики

— Напасть с вредителями, — сказала матушка Агафья. — Что мы только не предпринимали.

— Помолитесь как следует, — посоветовал Скворцов.

— Так. — Прасковья хлопнула в ладоши. — Бойцы, продолжайте замеры в зданиях. Товарищ Агафья, мне нужен доступ к монастырской документации. Вы же ведете бухгалтерию?

— Естественно. Сестра Леонтия имеет послушание казначеи. Она даст вам все бумаги. Сестра Дионисия…

Великанша повернулась, сжав кулак. Между пальцев свисал, извиваясь, мышиный хвост. На отмеченном родимым пятном лице застыло выражение тупой ярости.

— …позовите сестру Леонтию.

Прасковья бросила прощальный взгляд на дьявола и его монголов и покинула церковь.

Сестра Леонтия, маленькая круглая женщина, привела Прасковью в помещение на первом этаже одного из зданий. Оно было раза в два больше трапезной. Помимо шкафов, ломящихся от обилия старинных томов, здесь были стул и добротный, покрытый застывшей лавой воска стол. И в кои-то веки полноценное окно, а не бойница-глазок.

А еще тут были вездесущие мыши. Прасковья не видела их, но слышала шорох под нижними полками. Она представила хвостатых монахинь, читающих Псалтырь, и улыбнулась. Но улыбка пропала, когда сестра Леонтия втащила в библиотеку ящик, доверху заполненный амбарными книгами.

— Остальное принесу позже. — Казначея по-волжски окала.

— Остальное…

Прасковья поникла, помянув незлым, тихим словом матушку земельного комиссара Безлера. Да здесь же за неделю не управиться!

— Я буду в соседней комнате, — сказала сестра Леонтия. — Бумага, перо и чернила в столе.

— Да… конечно…

Прасковья поискала поддержки у незримых мышей и потертых корешков и, не найдя таковую, водрузила на стол первую книгу. Это были финансовые отчеты для епархиального управления за шестнадцатый год. Прасковья собралась с духом, пододвинула к себе бумагу и окунула в чернильницу перо.

В течение следующего часа она выяснила, что три года назад обитель владела десятью лошадьми, пятью дойными коровами, шестью телушками, двумя бычками и энным количеством коз и кур; что продала девять пудов свежей говядины на сумму в сорок рублей, шесть пудов и половину гуся за тридцать; что саратовский купец пожертвовал монастырю двести рублей «на поминовение его рода», а зажиточный крестьянин щедро оплатил псалтырное чтение за упокой новопреставленной матери.

Прасковья зевнула, хрустнув челюстью.

За шестнадцатым годом последовал четырнадцатый. Перо скользило по бумаге. Двадцать пять рублей в пользу обители. Икона, проданная за полтину. Протоиерейский стольник на пасхальную трапезу сестрам. Триста рублей от продажи скота.

Прасковья отшвырнула книгу и прошлась по библиотеке, разминая затекшие мышцы. Полки припадали пылью. В углу свил паутину шустрый паучок. Прасковья нехотя вернулась за стол.

Очередная книга приковала ее внимание, пусть и не содержала необходимой комиссариату информации. Это был перечень людей, насильно заключенных в монастыре с восемьсот тридцатого по восемьсот шестидесятый годы. Скупые справки, человеческие трагедии.

Мирянки отбывали епитимию за алкоголизм, «разные оглашенные поступки», буйство, хлыстовство, приверженность старым обрядам, уклонение от исповеди и причастия, но чаще — за блуд.

«Крестьянская женка, телесно совокупившаяся с соседом».

«Солдатская вдова, плотски сожительствовавшая с братом покойного мужа».

«Мещанская девка… бессрочно… за то, что была изнасилована и попыталась убить себя».

Прасковья смяла уголок пожелтевшей страницы. Из-под рукава выглянул бледный рубец, не сабельный шрам, а память о первом месяце после смерти родителей. Матушка Ксения потом говорила, что ангел-хранитель нашептал ей навестить подопечную в келье: если бы матушка не явилась вовремя, истечь бы Прасковье кровью. Какое-то время Прасковья действительно верила в помощь небесного заступника.

Она поправила рукав, гадая, как сложилась судьба изнасилованной и сосланной в монастырь девочки. Прасковью спасла революция, а безвестную бедняжку? Может, Господь Бог? Слепая вера?

Прасковья перелистывала страницы.

«…четырнадцатилетняя отрочица — за поджог деревни…»

«…прелюбодействовавшая мещанка, зачавшая в Великий пост…»

«…задушила шестимесячную дочь…»

Прасковья задержалась на последней строчке и захлопнула книгу. В тишине шуршали, скреблись мыши. За дверью раздались шаги.

— Товарищ председатель.

— Здесь.

Тетерников вошел в библиотеку и поставил перед удивившейся Прасковьей поднос с пышной булкой и чашкой молока.

— Перекусите.

— Чего это вы меня подкармливаете?

— Приставлен беречь ваше здоровье, а без еды здоровья нет. Как дело идет?

— Идет… — Прасковья пнула ногой ящик с документацией. — Враг на Москву идет, а у меня — монастырская бюрократия.

— Партия сказала — бюрократия, значит — бюрократия.

— Да уж… а что у вас?

— Проводим измерения, считаем мышей. Товарищ махновец строит глазки монашкам.

— Почему махновец?

— У батьки служил. По классовой рассудительности перешел в ряды Красной армии.

— У батьки много книг, — задумчиво проговорила Прасковья. Она, конечно, имела в виду книги с тайными знаниями, появившиеся тут и там после Сдвига в восемнадцатом году. — Нам бы такой арсенал.

— Считаете, достойно призывать чудовищ, которым все равно, кому служить?

— На войне любые средства хороши. Сражались с монстрами, товарищ Тетерников?

— Приходилось… — Красноармеец провел пальцем по книжным корешкам. — У атамана Каледина на Донетчине ми-го были, ночная нежить. А у нас шесть тысяч штыков, тридцать орудий, пара десятков пулеметов. Я был в Макеевке, когда атаман призвал из Ясиновского рудника рака.

— Рака?

— Ну выглядело оно как здоровенный рак. Кабы не шахтерские отряды, пиши пропало. Ничего, сдюжили, прикончили тварюгу. Динамитом забросали — и бабах.

В дверном проеме прошлась казначея Леонтия.

— Гражданочка! — позвал Тетерников. — У вас имеется второй том «Дон Кихота»? Нет? Обидно. Вы, товарищ председатель, Сервантеса читали?

— Это про казаков?

— Да. Двое казаков там. Кихот и Санчо Панса.

— Монархисты?

— Не без этого. Но люди очаровательные. Рекомендую.

— У меня пока есть что читать.

— Читайте. Не отвлекаю.

И вновь утонула Прасковья в зыбучих песках приходно-расходных книг. Четыреста рублей от продажи скота, двести, триста… Поминовение на Псалтыри — червонец. По смерти об упокоении — пятипроцентная облигация внутреннего займа.

Когда она выпрямилась, не одолев и четверти содержимого ящика, обнаружилось, что солнце зашло за колокольню. В библиотеке множились тени.

«Отложим до завтра…»

Прасковья вышла в прихожую. Казначея отлучилась, забыв на столе вязание. Странный запашок защекотал ноздри. Снова он…

Прасковья вспомнила волчью шкуру, которая лежала на полу у ее одноклассницы. Девочки любили по очереди укрываться серым мехом, точно плащом, и пугать друг друга. У шкуры был специфический аромат. Примерно такой же, какой витал сейчас в помещении.

Прасковья пожала плечами и вышла в аркаду. Из хлева доносилось хрюканье. Сереющее небо заволокло тучами. У колонны стояла сестра Дионисия, и один Бог ведал, чем она занимается: учится смотреть сквозь камень?

— Товарищ монашка.

Дионисия повернула к Прасковье лицо, запачканное родимым пятном, как кровью.