Поцелованный огнем

Я вдруг поняла, что бывают такие чувства, как вулканический взрыв, отражающийся в небе пожаром, когда любишь так сильно, так неистово, дико, что не остается ничего, кроме здесь и сейчас, в котором я выбирала своего мужчину вопреки всем страхам, морали и совести.

63. Богдан

- Всё хорошо, мой мальчик, всё хорошо, - шепчет она с улыбкой сквозь слёзы, пока я в самом деле, как мальчишка задыхаюсь от отчаяния и бессилия, выцеловывая гладящие меня, тонкие, почти прозрачные руки.

Я не распускал сопли со смерти дедушки, а теперь не могу остановиться, сколько ни повторяю себе: “Опомнись, придурок, ей ещё с тобой до кучи возиться не хватало!”. Но это сильнее меня. Смотрю на нее такую хрупкую, будто по-русалочьи светящуюся насквозь и не могу понять, насколько нужно быть ослепленным долбанатом, чтобы не понять, не увидеть ее состояние. Пусть оно не бросается в глаза, да и вес она немного набрала, но это всё ещё пшик от вида здоровой женщины, какой она была осенью. Хотя может, уже и не была…

Пожалуй, я мог бы себя оправдать, но какой в этом смысл? Легче не станет. Все равно буду думать о том, как бездарно проебал месяцы, которые должен был провести рядом с ней.

Вспоминая всю ту грязь, что я притащил в свою жизнь и которую обрушил на свою дролю, хочется вскрыться и в то же время прибить ее к чертям собачьим. За ее самотреченное “люблю”, которое я так ждал, за ее гребанную жертвенность и привычку тащить все самой, словно я какой-то сосунок, которого надо оберегать.

Меня раздирает на части гнев и в то же время, иррациональная радость, что внутренний голос не подвел. И все я правильно про нее понял. Моя она, такая, какую полюбил.

Неуверенная в себе, но стойкая. Робкая, но сильная. Отменно держащая маску неприступной стервы, но жертвенная. Сложная, безумно сложная, но если разобраться, ободравшись о все шипы, нежная-нежная и умеющая любить так, что… хочется ее придушить, а потом обнять и покрыть поцелуями каждый миллиметр ее кожи, повторяя раз за разом, как сильно я нуждаюсь в ней, как она мне необходима. Настолько, что без нее я просто-напросто превращаюсь в придурка без башки и творю дичь. Всегда творил, если что-то выходило из-под контроля. Только она своим спокойствием, своей взвешенностью приземляла меня, заставляя думать о последствиях прежде, чем бросаться в омут с головой. Рядом с ней я становился лучшей версией себя, пытаясь соответствовать.

Но, видимо, у меня все равно ни хрена не получилось, раз она не смогла довериться и не обрела свою ценность рядом со мной.

Хотя может, мы просто два идиота, утонувшие в своих комплексах и прошлом, за которым так и не разглядели настоящего: она на протяжении почти всех наших отношений, а я - когда увидел гребанное досье на себя, и меня переклинило, захлестнув стыдом и многолетней необходимостью доказывать, что я что-то значу, что я не просто красивый мальчик, которому однажды повезло встретить озабоченную тетю. Впрочем, что теперь тереть за причинно-следственные связи, если я смотрю в заплаканные, янтарные глаза и понимаю, что простил бы, будь дроля даже равнодушной сукой, а зная сейчас всю правду и вовсе… Злость, что поначалу полыхала и то лишь на себя, утихает вместе с фонтаном лавы вдалеке.

Как тут злиться? Не могу. Люблю эту дурную в своей самоотверженности женщину, хоть и все во мне восстает против ее выходок, и многое хочется высказать, втолковать. Но зачем тратить и без того потерянное время, вдруг…

Нет, даже допускать эту мысль не хочу, сразу могильным ужасом сжимает все в груди. Мне до сих пор сложно осознать, что дроля больна, и я ничего не могу сделать, ничем помочь, кроме, как быть рядом, а уж думать, сколько нам отмерено - верный способ сразу вскрыться к хуям.

Сжимаю крепче ее в своих объятиях и, уткнувшись носом в прикрытую шелком макушку, вдыхаю горьковато-цветочный запах ее духов. Прикрываю глаза и просто дышу ей, поглаживая острые, будто истаявшие плечи, на которых она протащила все в одиночку. Глотку рвет острый ком, но я давлю свое бессилие, стиснув зубы.

Всё будет хорошо. Все будет хорошо, - молитва, которую я, наверное, ни раз ещё повторю, ибо что мне ещё не осталось? Только любить, быть рядом и смиряться с тем, что от меня ни хрена не зависит. Тем не менее, я не променял бы эту боль и безысходность рядом с ней ни на что в этой гребанной жизни.

Не знаю, сколько мы так стоим, сумерки раскрашивают небо в тёмно-синий, вулканические всполохи озаряют его по временам, но это уже не выглядит, как апокалипсис, что спалит тут все к чертям.

- Пойдем в дом, - предлагает дроля, отстраняясь, и неловко обхватывает себя за плечи, отводя взгляд, словно устыдившись своей недавней вспышки. Хочу сказать, чтобы не закрывалась, но не знаю, как это облечь в слова, чтобы не выглядело крипово, поэтому просто, молча, следую за ней.

- Располагайся, хочешь что-нибудь выпить? Или может, ты голоден? - проводив меня в гостинную, торопливо предлагает она, пытаясь заполнить паузу. Видно, что ей не по себе, и я понимаю причины, но “забрать ее там, где оставил” после всего непросто. Эти месяцы не сотрешь, хотя парой минут назад, казалось, плевое дело. Но вот мы сидим, смотрим друг на друга и не можем преодолеть барьер.

- И что теперь? - тихо спрашивает дроля спустя некоторое время.

- А по-твоему? - отзываюсь хрипло, не в силах перестать пожирать ее взглядом.

- По-моему уже было и ни к чему хорошему не привело, - усмехается она невесело и, помедлив, едва слышно добавляет, - тебе решать, это ведь не у меня теперь есть “но”.

Она отводит взгляд и опускает его на свои сцепленные в замок пальцы, а до меня только сейчас доходит, что имеется в виду. Твою мать! Она же ничего не знает про эту историю с ребенком, только домыслы, которые я щедро приправил своей злостью и желанием сделать больно.

- Нет никаких “но” и не было никогда, - признаюсь так же тихо, ловя ее такой неприкрыто -раненный, полный изумления взгляд, что хочется подойти и утнуться своей тупой башкой в ее колени, умоляя простить придурка.

- То есть? - выдыхает она всё ещё неверяще и смотрит, нет прожигает меня насквозь своими глазами лани.

Моя очередь рассматривать руки, которые за неимением лучших ответов коротко развожу, вызывая у нее тихий, понимающий смешок, проезжающийся по мне, будто наждачной бумагой.

- Прости меня! - выдыхаю сокрушенно и, не выдержав, подхожу к ней, сажусь на корточки, взяв ее руки в свои. Она прикусывает задрожавшую губу, заставляя все внутри сжиматься от сожаления и боли, особенно, когда сдавленно уточняет:

- Значит, это всё-таки пиар-роман?

И вот, что мне ответить? Я ведь понимаю, что именно она хочет знать.

64. Богдан

- Это пиар-роман, - подтверждаю, не глядя ей в глаза. И тут бы поставить точку, не травить душу ни ей, ни себе, тем более, что правда не играет теперь особой роли, но между нами было слишком много недомолвок, чтобы добавлять к списку ещё и эту. Поэтому, как бы ни ломало признаваться, я все же это делаю. - С одной пьяной ночью, которую я даже не помню.

Лариса, не скрывая иронии, хмыкает, а мне так стремно становится, что я, как болван начинаю нести заезженную чушь.

- Это ничего для меня не значило. И не имело последствий, а даже, если бы и имело…

- А такое могло быть? - уточняет дроля вкрадчиво, впившись в меня вмиг потяжелевшим взглядом, выдержать который и не слиться, даже будучи привыкшим к стердауну не так-то просто.

- Я все равно выбрал бы тебя, - даю исчерпывающий ответ, вызывающий у нее невеселую усмешку, мол, не удивил - все вы мужики одинаковые. И да, наверное, так и есть. Но вот она действительно удивляет: никак более не комментируя мой проеб, сразу же переходя к другому вопросу.