Страница 63 из 178
— Я так не понимаю! — отверг разгоряченный Сережа его предположение. — Я так понимаю: если человек не двигается, то мертвый он человек. Если машина не двигается, то и машина мертвая! Я так понимаю: первый трактор сошел с конвейера, а конструкция уже мертва. Начинай думать! Он пашет, он будет пахать, но если ты думать не будешь, и он пропал и ты пропадешь.
«Ведь мои мысли выговаривает парнишка», — подумал Бахирев.
— Спит уж Марфушка, — сказала женщина. Девочка подняла со стола кудрявую голову.
— Я не сплю, я не сплю! Бахирев спохватился:
— Пора, засиделся, простите! «Ушка», так, значит, ты Марфушка? Ну, прощай, дедушкина внучка! — Он обнял девочку.
— Я не внучка… Бахирев развел руками:
— Все я поподаю впросак, «Ушка»!
— Стерженщицы нашей дочка одной, — объяснил Василий Васильевич. — Та нынче в ночную. Марфушка с нами.
— А я скоро гулять поеду, — сообщил мальчик в гипсе — Мне деда и Сережа делают коляску.
Мастер проводил Бахирева до кухни. У порога снова выпятил грудь, вскинул голову, нахохлился и взглянул с сомнением. Он забыл обиду, был доволен разговорами, но еще не знал, сумеет ли «одиннадцатый главный» перейти от разговоров к делу.
Бахирев крепко пожал руку старика.
— Спасибо, Василий Васильевич. Тетрадочку вашу я забираю с собой. Думаю, что многое реализуем. Извините за поздний разговор.
Лицо старика отразило сомнение.
— Только бы в дело… Только бы в дело.
Сережа плутоватыми «веснушчатыми»» глазами посмотрел на затянувшееся рукопожатие старика и Бахирева и сказал:
— Жизнь идет зигзагой.
Над темной улицей стоял туман, пятна фонарей расплывались в нем, словно кляксы.
Старик подсказал много интересного, но перед глазами сейчас стояли не чертежи и планы. В памяти всплывал то сам старик с его приглашением «не пугаться никакой зигзаги» и, идя к цели, ни на что не оглядываться; то Сережа — тощий конопатый мальчик, выросший на заводе в молодца и изобретателя, у которого «мысли наплывают, как облака»; то дочь стерженщицы «Ушка», пригретая семьей мастера; то улыбающееся из гипсового раструба светлое лицо калеки мальчика…
ГЛАВА 9. ХОДИТ ПТИЧКА ВЕСЕЛО…
Длинные желтые закаты, влажно-черные стволы тополей, птичий грай в еще голых ветвях — все в эту весну манило и тревожило Сережу.
Модельщики парком шли к набережной. Только что кончилась цеховая лекция об экономии средств и материалов.
— Экономь, экономь, — басом сказал Костя-Кондрат, — а в конце месяца — бац: сверхурочно и поаккордно.
— Покупай шляпу, макинтош! — засмеялся Витя Синенький, подпрыгнул и хлопнул Кондрата по новой фетровой шляпе.
Кондрат шевельнул плечом.
— Я свои две косых и так возьму.
Сережа нe слушал, задумчиво насвистывал. Пронырливый Витя заметил и тихонько запел в самое ухо:
— Оставь, — отодвинулся Сережа. — Мы еше такое сделаем!
Полгода он бился с новой фрезерной головкой. Искал число резцов, геометрию, менял углы наклона. Хвалили, шумели, но до сих пор в цехе лишь у него такая фреза. Головки он сделал две, и вторая пылится в кладовой. Почему? Он так и не понял, почему, переболел неудачей и тут же увлекся центрифугой и кокилем. Но вчера передали по радио: «Фреза Сугробина». Снова ковырнули болячку. «Э, об чем горевать? — нахмурился он и тряхнул кудрями. — С одной задумкой не получилось, с другими получится. У меня их мало ли? На тысячу лет вперед».
Чтоб прекратить шутки Синенького, Сергей обернулся к Косте-Кондрату:
— Ну как, надумал?
Кондрата Лукова все звали Костей, и только когда решили наградить почетной грамотой, обнаружили, что по документам он Кондрат.
— Кто Кондратом назовет, тому в ухо! — пригрозил Кондрат. — Костя — и все. Если напишете на Кондрата, то и грамоты не возьму.
Сережин вопрос заставил его насупиться. Синенький юркнул ему под плечо и сказал с обычной ехидной нежностью:
— Кондраша, как же это? По паспорту Кондрат, по грамоте Константин? Нехорошо так, Кондрашенька!
— В ухо… — мрачно, отозвался Кондрат. Но Сереже сказал со вздохом: — Пусть так. Решил я смириться. Пишите Кондратом.
В центральных аллеях, утрамбованных и присыпанных песком, было сухо и людно, а в боковых гнездилась сырость, и кое-где в гущине кустов дотаивали грязные ошметки снега.
За поворотом открылась река. Последние льдины плыли туда, где над низким солнцем плавились тягучие облака.
запел Сережа:
Синенький тотчас подхватил:
— Кому чего, — пробасил Костя-Кондрат.
Ребята засмеялись. У витой изгороди на краю набережной толпились люди. Смех и песни вместе с птицами сновали в воздухе. По набережной шли комсомольцы из первой кузницы.
— Наши идут, — сказал Костя-Кондрат и поспешно стянул с головы фетровую шляпу.
Сережа взял ее и снова нахлобучил Кондрату на голову.
— Эх, ты! Пьяным шататься не стыдишься, а в шляпе идти застеснялся.
Неделю назад Сережа примерял старое демисезонное пальто, и дед ворчал:
— Полы выше колен. И кто растет после двадцати? Ни в чем порядка не знаешь. Придется покупать…
Вчера получили поаккордную плату, Сережа подбил ребят, и все вместе пошли покупать макинтоши. Знакомая продавщица соблазнила купить и фетровые шляпы. Надев макинтош и шляпу, Сережа почувствовал себя взрослым и победоносным.
Кузнецы подошли ближе. Кузнец Женя Вальков крикнул:
— Гляди, ребята, модельщики в шляпах! — Фраерами нарядились!
— Интеллигенция!
— Техническая! Не вам чета! — отшучивался Сережа. — Ваше дело — отштамповал, и ладно. На ваши головы и шляпы жалко. А модельщики мозгами работают.
— Наших задевают!
— Кузнецы, навались на модельщиков!
Но Женя Вальков надел Сережину шляпу и прошелся гоголем:
— Видали, как наши ходят? Вы, модельщики, ткнетесь в станок и долбите. А наше дело живое. У нас из-под рук поковки летят грачами!
Дальше пошли вместе. «Фреза моя новая, двенадцатирезцовая…» — все вертелась в уме Сережи ехидная песня Синенького.
Синенький снял шляпу и галантно раскланялся с худенькой, окруженной детворой женщиной.
— Гляди, жених, скажу твоей Тосе! — пригрозил Вальков.
— Чудак! Это ж Чубасиха. А ведь я, ребята, за ней ухаживал! — похвастался Синенький.
— Ох, и трепач!
— А вот и нет! Еду я из Москвы, со слета. На полустанке подсаживается к нам какая-то. Я сперва и внимания не обратил. Невидненькая. Только села, и гляжу— купе не узнать. То ехали, уткнувшись по углам, загрязнили, замусорили. А тут чистота, ножи, вилки, салфеточки. Пассажиры кто чего тащат, а она угощает домашней колбасой. Разговор у нее спроста, а до того занимательный! Сидим будто не в купе, а в родной хате. Ну, думаю, Витька, наткнулся на такую, держи, не пускай!
Кондрат презрительно покосился сверху вниз.
— Уже и готов. Эх, ты!
— Да не одному мне, всем она страх понравилась. Я и за кипятком, я и за шоколадом! Туда-сюда! Стараюсь. Чай пьет, шоколад ест и меня угощает. Все как надо. Только едем мимо одной станции, она и говорит: «А вот тут я замуж вышла». — «Как так?! Что такое?!» — «Я, говорит, в сельской школе работала. А он в командировку приезжал. Всех воспитывает, всеми командует, обо всех заботится, а об нем никто. Устал, думаю, человек, а никто не догадывается. Вот и догадалась я сама им покомандовать и об нем позаботиться». Словом, дозаботилась! Двоих детей имеет. «Вот-те, думаю, и невеста!» Подъезжаем мы, гляжу, заволновалась, от окна не отходит. Потом застучала в стекло. «Вон он, вон он, красота-то моя!» До того обрадовалась, себя не сознает. Вижу, идет по перрону… И в самом деле красота! Самостоятельный, серьезный, серьезнее Кондраши…