Метаноя

...Феофан Затворник пишет: ”Мир души рождается из предания себя воле Божией. Когда ты говоришь: ”Будь что будет, я с Тобой”, – тогда приходит покой”. Я учился говорить это. Не как формулу, а как состояние. Я учился смотреть на рушащиеся планы и говорить: ”Господи, Ты знаешь лучше”. Я учился смотреть на потери и говорить: ”Ты – мое приобретение”. Я учился смотреть на смерть и говорить: ”И ты – моя жизнь”.

Позже. Когда я переживал тяжелый кризис... Все, на что я опирался, рушилось: работа, здоровье, планы. Старый я метался бы, искал выход, цеплялся за соломинки. В этот раз я не метался. Я лег на кровать, закрыл глаза и сказал: ”Господи, я не знаю, что будет. Я не знаю, как это разрешится. Но я знаю, что Ты – есть. И я остаюсь с Тобой”... И в этот момент я почувствовал мир. Не объяснимый, не зависящий от обстоятельств. Я лежал, вокруг рушилось, а внутри было тихо. Как будто якорь упал на дно, и корабль перестало бросать. Буря не утихла, но я перестал быть ее игрушкой. Я был в буре, но не принадлежал ей. Я принадлежал Тому, Кто над бурей.

...В тот день я понял, что такое мир души. Это не отсутствие проблем. Это присутствие Бога, которое сильнее любых проблем. Это когда сердце перестает искать безопасность во внешнем, потому что обрело безопасность в Вечном. Это когда ты можешь потерять все, но не потерять себя, потому что ты – не в том, что имеешь, а в Том, в Ком пребываешь...

Я не пребывал постоянно, но я вкусил этого пребывания. Я узнал, что такое отдыхать в Боге. Это не усилие, не напряжение, не ожидание. Это просто – быть. Быть в Нем, как рыба в воде, как птица в воздухе. Не замечая среды, потому что она – сама жизнь. Именно когда ты начинаешь жить с Богом в буре рождаются самые невероятные возможности для самореализации...

Окружающая жизнь не стоит на месте... Пришла тревога, ум начал метаться, сердце сжалось. Я понял, что снова начал искать опору в зыбком. Я перестал отдыхать в Боге и начал цепляться за обстоятельства. И мир ушел.

...Мир души – это не то, что получают однажды. Это постоянное возвращение. Каждый раз, когда я начинаю тревожиться, я должен остановиться и спросить: где мое сердце? В Боге или в зыбком? Если в зыбком – оно будет колебаться. Если в Боге – оно обретет покой. Я возвращаюсь. Снова. Снова.

Архимандрит Софроний говорит: ”Мир души – это когда сердце перестает требовать и начинает благодарить. Когда оно принимает все из рук Божиих, зная, что эти руки – любовь”.

...Я учусь принимать. Не требовать, не бороться, не выторговывать, а принимать. Принимать все – и радость, и боль, и жизнь, и смерть – как дар из рук Любящего. И в этом принятии – мир.

+

27. Всевидящие счеты

(Духовный дневник обретения великодушия)

.

”Прощайте, и прощены будете; давайте, и дано будет вам”

(Лк. 6:37–38)

.

Прощение как акт справедливости... Если меня обижали, я взвешивал: насколько велика обида? Достоин ли человек прощения? Принес ли он извинения? Искупил ли свою вину? Если да – я прощал. Если нет – я имел право не прощать. Я думал, что это и есть справедливость: око за око, зуб за зуб, прощение за покаяние, как признание вины.

Но такая моя справедливость – это не прощение, а сделка. Меня предал близкий человек. Предал больно, жестоко, несправедливо. Он не извинился. Он даже не признал своей вины. Я ждал. Я требовал. Я давил. Я думал: ”Если он не покается, я не прощу. Я имею право”. Прошло много лет. Он так и не извинился. И я носил в себе эту обиду, как тяжелый камень, который не мог бросить, но и не мог оставить.

В воскресение на Литургии я слушал проповедь священника о прощении. А позже, ночью задался вопросом: а что такое прощение на самом деле? Если я прощаю только того, кто извинился, я не прощаю – я реагирую. Моя ”милость” зависит от чужого раскаяния. Но Христос простил меня, когда я не каялся. Он простил меня, когда я был еще врагом. Его прощение не было сделкой. Оно было даром. А мое прощение было расчетом.

И получается что великодушие – это не когда ты прощаешь того, кто просит прощения. Это когда ты прощаешь того, кто не просит. Я не умел прощать без просьбы. Я требовал, чтобы обидчик заплатил мне свою вину – извинениями, раскаянием, унижением. И пока он не платил, я оставался его должником. Не он был должен мне – я был должен своей обиде...

Воистину, великодушный – это тот, кто отдает больше, чем должны, и прощает больше, чем ранили. Я отдавал ровно столько, сколько получал. Я прощал ровно настолько, насколько был уверен, что вина искуплена. Я не был великодушным. Я был справедливым. Я мерил ”око за око”. А справедливость без милости – это жестокость, прикрытая правилом.

...Моя справедливость душила меня. Обида, которую я носил годами, отравляла мою жизнь. Я думал, что наказываю обидчика своим непрощением. Но он жил своей жизнью, не замечая моего камня. А я нес его. Я понял: прощение – это не дар обидчику. Это освобождение себя. Но чтобы освободиться, нужно отдать больше, чем требует рана.

В итоге я перестал требовать извинений. И прощал не потому, что обидчик покаялся, а потому, что я хочу быть свободным. Я перестал соизмерять прощение с тяжестью обиды. Я решал, что великодушие – это когда ты прощаешь не пропорционально, а просто прощаешь. А если особо трудно... прощаешь ”Ради Христа”.

В этом раскрылся дальнейший путь – я научился не просто прощать, но желать добра тому, кто меня ранил. Не потому, что он заслужил, а потому, что я хочу быть похожим на Христа.

Да долго было так, что я говорил: ”Я прощаю”, – но внутри все кипело. Я молился за обидчика, но в молитве проскальзывали нотки: ”Господи, вразуми его, накажи его, заставь его понять”. Я понимал, что это не прощение. Это продолжение войны, только другими средствами.

...Святитель Феофан учил: ”Великодушие – это когда ты не только прощаешь, но и желаешь прощенному всего самого лучшего. Как если бы он не ранил тебя, а был твоим благодетелем”. Я учился этому. Учился молиться за обидчика так, как молился бы за самого близкого. Учился желать ему добра, даже когда внутри все кричало: ”Он не заслуживает!”

...Позже, молясь за человека, который причинил мне самую глубокую боль, я вдруг почувствовал, что камень исчез. Я не делал для этого ничего особенного. Просто молился, просил, чтобы ему было хорошо, чтобы Бог благословил его, чтобы у него все сложилось. И в этой молитве, в этом желании ему добра, я вдруг понял: я свободен...

Я не ждал извинений. Я не требовал признания вины. Я просто отдал ему то, что он не просил – прощение, доброжелательство, свободу. И в этом избытке, в этой щедрости, я обрел то, что не могла дать никакая справедливость. Я обрел мир.

Великодушие. Это не справедливость. Это любовь. Это когда ты отдаешь больше, чем требуют обстоятельства. Когда ты прощаешь не потому, что просят, а потому, что ты сам стал таким. Когда ты желаешь добра не заслужившему, а нуждающемуся. Это не слабость. Это величайшая сила – сила быть свободным от обид, от расчетов, от справедливости, которая держит в рабстве.

Мудрый Силуан Афонский говорит: ”Великодушный человек подобен Богу, Который повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных”. Я понял, что великодушие – это уподобление Богу. Не когда я даю по справедливости, а когда я даю по любви. Тогда я становлюсь похожим на Того, Кто отдал за меня все, когда я не просил и не заслуживал.

...”Великодушие есть знак того, что душа коснулась вечности. Потому что вечность не знает счетов, а знает только любовь”, – сказал архимандрит Софроний (Сахаров). Я не коснулся вечности. Но я хочу коснуться.