Метаноя

А признать себя банкротом неожиданно просто и так унизительно.

Я перестал ссылаться на свои знания. Если я чего-то не знал – я говорил ”не знаю”, даже если это роняло мой авторитет. Я перестал давать советы. Я понял, что мои советы – это часто способ утвердить себя, а не помочь другому.

...Самое трудное – это перестать оправдывать себя. Когда я ошибался, я говорил: ”Я виноват. Прости”. Без объяснений, без ”но”. Это было мучительно. Мое эго кричало: ”Ты же умный, ты же знаешь, ты же можешь! Не сдавайся!” Но я сдавался. Я признавал свою нищету. И в этом признании было странное облегчение. Как будто я перестал тащить на себе груз, который не мог нести.

...Петр Дамаскин говорит: ”Первое умиление души есть чувство своей греховности”. Я всегда боялся этого чувства. Мне казалось, что если я признаю себя грешником, я упаду, меня раздавит. Оказалось наоборот: пока я притворялся праведником, я был под давлением. Когда я признал себя нищим – я впервые вздохнул свободно.

Однажды утром я стоял на молитве. Обычно я приходил к Богу с просьбами, с благодарностями, с ”отчетами” о своих делах. В этот раз я пришел с пустыми руками. Я не мог сказать: ”Господи, я молился”, потому что молился плохо. Не мог сказать: ”Господи, я постился”, потому что постился формально. Не мог сказать: ”Господи, я люблю Тебя”, потому что не был уверен.

...Я просто стоял и молчал. И в этой тишине вдруг пришло ощущение, что я принят. Не за заслуги. Не за добродетели. А просто так. Как принимают нищего, который ничего не может дать взамен. Это был дар Царства.

Я вспомнил притчу о мытаре и фарисее. Фарисей пришел в храм с богатым багажом добродетелей. Мытарь пришел с пустыми руками и разбитым сердцем. И мытарь ушел оправданным. Я всегда читал эту притчу как нравоучение: ”Не будь фарисеем”. Но в тот день я понял: мытарь блажен не потому, что он грешник, а потому, что он не притворяется праведником. Он стоит в правде. А правда в том, что у него нет ничего, кроме Бога.

Я понял что нищета духовная есть добровольное смирение, которое делает человека способным принять благодать. Пока я был ”богат”, я не нуждался в Боге. У меня были мои ресурсы, мои добродетели, мой духовный опыт. Зачем мне Бог? Я сам почти Бог. А когда я стал нищим, когда понял, что ничего не могу, не умею, не достоин – тогда я впервые по-настоящему воззвал к Богу. И Он пришел...

Не в ощущениях. Не в чудесах. А в том, что я начал жить по-другому. Я перестал осуждать – потому что понял, что сам нищ. Я перестал гордиться – потому что понял, что гордиться нечем. Я перестал бояться – потому что понял, что мне нечего терять. У нищего нет репутации, которую нужно защищать. У нищего нет прав, которые нужно отстаивать. У нищего есть только Бог. И этого достаточно.

Силуан Афонский пережил это открытие, когда Господь сказал ему: ”Держи ум твой во аде и не отчаивайся”. Ад – это место, где нет ничего своего. Нищета духа – это добровольное пребывание в этом ”аде” собственной немощи, но без отчаяния, потому что в этом аду – Христос.

Сегодня я снова ”разбогател”. Я прочитал умную книгу, удачно выступил на собрании, почувствовал, что я ”молодец”. И тут же вернулась старая уверенность, старая гордость, старое осуждение других. Я перестал быть нищим. И сразу потерял мир.

Я заметил это быстро. Раньше я жил в этом состоянии неделями и не замечал. Теперь я вижу: когда я ”богат” – я далек от Бога. Когда я ”нищ” – я близок. Это парадокс, который переворачивает всю человеческую логику. Мир говорит: ”Будь успешным, наполненным, уверенным”. Христос говорит: ”Блаженны нищие”...

Почему? Потому что богатый не нуждается в Царстве. У него уже есть свое царство – из самооценки, достижений, уверенности. А нищий – нуждается. И его нищета – это не порок, это вместилище. Чем пустее человек, тем больше места в нем для Бога. Необходимо идти в сторону этой пустоты. В сторону признания своей немощи. В сторону отказа от ”духовного капитала”, который на самом деле – духовный балласт.

Нищета духа есть основание для жизни во Христе. Я понял это. Без этого основания все остальное – песок. Добродетели без нищеты духа – фарисейство. Знания без нищеты духа – гордость. Молитва без нищеты духа – самовнушение. Нищета духа – это не слабость. Это величайшая сила. Сила быть честным перед Богом. Сила не присваивать себе чужих даров. Сила стоять с пустыми руками и знать, что эти пустые руки – единственное, что я могу принести Тому, Кто все мне дал.

...Я снова стоял на молитве и чувствовал: пусто. Ни тепла, ни слез, ни умиления. Старая привычка сказала: ”Плохо молишься”. Но я вспомнил: пустота – это не плохо. Пустота – это место для Бога. Я не стал требовать чувств. Я просто постоял в пустоте. И когда вышел из храма, понял: я не ушел от Бога. Я остался с Ним. Потому что, когда у меня ничего нет, у меня есть Он. И этого достаточно. Господи, сохрани меня в этой нищете. Не дай мне разбогатеть самообманом. Ибо Твое Царство – для нищих. А я – нищий. Сделай меня блаженным в этой нищете.

+

8. О силе, которая не сжимает кулаки

(Духовный дневник обретения кротости)

.

”Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю”

(Мф. 5:5)

.

Долгое время я считал кротость синонимом бесхребетности. Кроткий – значит, безропотный, позволяющий себя унижать, неспособный дать сдачи. В мире, где выживает сильнейший, где агрессия часто воспринимается как мужество, а настойчивость – как достоинство, кротость казалась мне уделом неудачников.

Я был не таким. Я умел отстаивать себя. В спорах я шел напролом, в конфликтах – давал сдачи. Я считал это честностью, прямотой, силой характера. Если меня задевали, я задевал в ответ. Если меня унижали, я унижал сильнее. Я был уверен: так надо, иначе тебя съедят...

Я помню момент, когда впервые заподозрил, что моя ”сила” – это на самом деле слабость. Я был на семейном совете, где обсуждался сложный вопрос. Мой близкий человек сказал что-то, что задело меня. Я взорвался. Я выложил все, что думаю, с аргументами, с нажимом, с праведным гневом. Я ”победил” в споре. Но, оставшись один, я увидел в зеркале не победителя, а человека с перекошенным лицом, сжатыми кулаками, горящими глазами. Я выиграл битву, но потерял мир. И, что страшнее, я потерял отношения. В ту ночь я спал плохо, а утром понял: меня боялись. Не уважали – боялись. А я хотел любви...

...Кротость есть такая сила, которая побеждает не противника, а собственную ярость. Кроткий – это тот, кто в бесчестии сохраняет мир с ближним. Я же свою ярость не побеждал. Я ею жил. Она была моим топливом, моей защитой, моим инструментом. Но она же была моей тюрьмой.

У меня же при малейшем бесчестии мир рушился. Я был как пороховая бочка – достаточно искры, чтобы взорваться. И эта взрывоопасность не была силой. Это была рабская зависимость от чужого мнения, от чужого слова, от чужого поступка. Я был не властелином своей души, а рабом своих обид...

...Усилие кротости – не отвечать ударом на удар...

...Я хронически устал от скандалов, конфликтов и споров. Устал от того, что после каждой вспышки я чувствую себя опустошенным, виноватым, одиноким. Я устал от того, что мои близкие ходят вокруг меня на цыпочках, боясь сказать лишнее. Требовалось разорвать эту цепь. И я решил для себя что, когда меня задевают, я не отвечаю сразу. Я делаю паузу. Минимум – три глубоких вдоха. Я перестаю доказывать свою правоту в тот момент, когда эмоции зашкаливают. Я говорю: ”Я сейчас слишком зол, чтобы говорить. Давай позже”. Я перестаю ”давать сдачи” даже словами. Я не позволяю себе унижать, оскорблять, язвить, даже если меня унижают...

Первые попытки были провальными. Паузу я делал, но внутри все кипело. Я молчал, но мое лицо, мои глаза, мое напряжение выдавали бурю. Иногда я срывался – и тогда срыв был еще страшнее, потому что сдерживаемая ярость выплескивалась лавиной. Но постепенно я начал замечать кое-что важное. Когда я делал паузу, я успевал увидеть себя. Увидеть, как сжимаются челюсти, как напрягаются плечи, как ум начинает лихорадочно подбирать обидные слова. Я успевал заметить: я уже не контролирую себя. Мной управляет гнев. И в этом наблюдении была крошечная победа: я переставал быть гневом и начинал видеть его...