Метаноя

...Признак истинного доверия Богу есть спокойствие духа в скорбях и опасностях. Я не всегда спокоен. Но теперь я знаю, где взять это спокойствие. Не в своих расчетах – они только разжигают тревогу. А в том, чтобы каждый раз, когда страх сжимает горло, произносить те же слова, что и в ту ночь: ”Я не знаю. Ты знаешь. Я оставляю Тебе”.

Это не пассивность. Это высшая активность – активность веры, которая действует любовью. Я делаю, что могу, а что не могу – отдаю Тому, Кто может все.

Сегодня я снова поймал себя на том, что ”переживаю” за исход дела, которое уже отдал Богу. Я заметил, как мой ум снова начал просчитывать варианты, как сердце сжалось от тревоги. Я вспомнил, что доверие – это не однократное решение, а непрерывное усилие. Я остановился. Выдохнул. Сказал: ”Господи, я снова забираю это обратно. Прости. Возьми Ты”. Стало легче. Ненамного. Но легче. Господи, научи меня доверять Тебе так, как доверяет ребенок, который не боится упасть, потому что знает: отец поймет.

+

3. Правда о себе

(Духовный дневник обретения смиренномудрия)

.

”Бог гордым противится, а смиренным дает благодать”

(Иак. 4:6)

.

Долгое время я не понимал, что такое смиренномудрие, и не хотел понимать. Слово ”смирение” вызывало у меня внутреннее отторжение. В моем сознании оно было связано с раболепием, с отсутствием самоуважения, с той самой ”покорностью”, которую сильные мира сего всегда требовали от слабых. Я вырос в мире, где говорили: ”Будь уверен в себе”, ”Отстаивай свои границы”, ”Никому не позволяй себя унижать”. И я был уверен. Я отстаивал. Я никому не позволял. Но внутри эта броня не имела опоры.

Я помню момент, когда впервые заподозрил, что моя ”здоровая самооценка” – это на самом деле сложно устроенная гордость. Мы спорили с другом о вере, и он сказал мне фразу, которая застряла как заноза: ”Ты богословствуешь как фарисей – ты благодаришь Бога, что ты не такой, как другие”. Я возмутился. Я же не говорил таких слов! Но потом, оставшись один, я честно посмотрел на свои мысли. И увидел, что они именно такие: я тихо, почти незаметно для себя, считал себя умнее, глубже, духовнее многих.

Хуже всего было то, что я даже свою покаянность превращал в повод для гордости. Я каялся – и тут же мысленно говорил: ”Вот, я не как те, кто не кается”. Я осуждал себя – и в этом осуждении находил скрытое удовольствие: ”Я настолько строг к себе, я настолько вижу свои грехи, я не как те поверхностные люди”.

...Признак гордости – осуждение ближних. Я осуждал постоянно. Не вслух – я был слишком ”воспитан” для этого. Но внутри я выносил приговоры: этот невежда, эта лицемерка, этот слишком прост, эта слишком сложна. Я был судьей мира, и в этой судейской мантии чувствовал себя... живым. Потому что, когда я судил других, я не подходил к бездне собственной.

Смиренномудрый – это тот, кто постоянно пребывает в исследовании себя. Я же постоянно пребывал в исследовании других. Смиренномудрие казалось мне унизительным. Я не знал, что мое ”достоинство” на самом деле – тюрьма.

Окончательно отрезвило меня жесткое столкновение с реальностью. Я попал в ситуацию, где моя привычная конструкция ”я прав, они виноваты” перестала работать. Мои аргументы разбились о чужую боль. Моя правота оказалась бесполезной...

...Я начал ”спуск с кафедры”. Я перестал выносить суждения о людях. Как только в голове возникала оценка (”он поступил неправильно”, ”она недальновидна”), я говорил себе: ”Это не твой суд. Ты не знаешь всей полноты”. Я начинал искать в себе то, что я осуждаю в других. Преподобный авва Дорофей учит: ”Увидев грех ближнего, скажи: это мой”. Я пробовал. Это было отвратительно. Мой ум упирался: ”Нет, я не такой, я лучше!” Я начал просить у близких людей, чтобы они говорили мне мои недостатки. Не в форме критики, а честно. И обещал себе не оправдываться.

Так ли это было легко? Первый же раз, когда жена мягко сказала мне о моей резкости, я взорвался. Я начал объяснять, почему я был резок, какие у меня были основания, как она не права. Я защищал себя. А потом, спустя час, понял: я просил правду о себе и не смог ее принять... Мое смирение было только на словах. На деле я был тем же судьей, только теперь судил того, кто пытался мне помочь...

Однажды утром я читал молитву святого Ефрема Сирина: ”Господи, даруй мне зрети моя прегрешения и не осуждать брата моего”. Я читал эти слова тысячи раз, но в этот раз они меня остановили. Я вдруг понял, что осуждение – это не просто вредная привычка. Это способ существования. Пока я осуждаю, я чувствую себя существующим. Если я перестану осуждать, я перестану себя чувствовать.

И в этот момент я сделал то, что раньше казалось мне невозможным. Я сказал Богу: ”Я не могу не осуждать. Я не умею. Но Ты можешь дать мне это. Я согласен быть тем, кто я есть – судьей, гордецом, лицемером. Но я хочу измениться”.

В тот день я заметил странную вещь. Ко мне пришел человек, который всегда меня раздражал. И в момент, когда я уже открыл рот, чтобы мысленно (или вслух) его оценить, я вдруг... не стал этого делать. Я просто посмотрел на него. И увидел, что он устал. И испуган. И что он – не мой подсудимый. Он – мой брат, который тоже ищет Бога, только другим путем.

Я не почувствовал умиления. Не было сладкого чувства ”какой я смиренный”. Был только тихий, почти незаметный сдвиг: я перестал мерить.

...Смиренномудрие – состояние, в котором человек перестает сравнивать себя с другими. Я понял это в тот день. Сравнение – это двигатель гордости. Когда я сравниваю, я всегда либо возвышаюсь, либо унижаюсь. И то и другое – ложь. Истина в том, что я – это я. Грешник, но любимый Богом... И мой ближний – такой же.

Смиренномудрие оказалось не унижением, а освобождением. Когда я перестал быть судьей мира, я перестал нести неподъемный груз. Мне больше не нужно было доказывать, что я лучше. Мне больше не нужно было оправдывать свои ошибки. Я мог просто быть – со своей немощью, со своей правотой, которая часто оказывалась неправотой, и со Христом, Который принимает меня и таким...

Смиренномудрие без привычки не стало моим постоянным свойством. Но я понял нечто важное. Смиренномудрие – это не степень, которую достигают и потом владеют. Это направление. Это постоянное движение от себя-оценщика к себе-кающемуся. Это способность замечать, как гордость прорастает в самых неожиданных местах – даже в моей ”духовности”, даже в моем ”смирении”.

...Смирение – это не считать себя ничем, а Бога в себе – всем. Я думал, что смирение – это самоуничижение. Оказалось, это только часть правды. Правда о том, что я не центр вселенной, а сосуд для вселенной Бога. Правда о том, что мое достоинство не в моих достижениях, а в том, что Христос умер за меня. Правда о том, что другой человек – это не объект для моей оценки, а икона...

Я все еще осуждаю. Но теперь я вижу это быстрее. И когда вижу – не оправдываю, а говорю: ”Прости”. И в этом ”прости” рождается что-то живое. Не героизм, не святость, а маленький признак преображения: способность увидеть себя и не ужаснуться, потому что надо мной – милость.

...Сегодня я снова поймал себя на осуждении. Мой ум, как опытный прокурор, выстроил обвинение против человека, который меня задел. Я наслаждался этой конструкцией. Потом вспомнил. Остановился. И вместо приговора сказал: ”Господи, я – такой же. Прости меня и его”. Конструкция рассыпалась. Стало светло и легко, просторно. И в этом просторе я почувствовал, чем могу дышать.

Господи, даруй мне зрети моя прегрешения и не осуждать брата моего.

+

4. Ключ, который открывает небо