Страница 33 из 227
Я думала, что Герасим будет жить в комнатушке вроде той, где я проснулась. Но в его распоряжении оказалось помещение раза в два больше. Впрочем, дело было не в особых привилегиях дворника, истопника, конюха и сторожа в одном лице. Судя по лавкам, тянувшимся вдоль стен, и нарам в два ряда посреди комнаты, когда-то оно предназначалось для куда большего количества людей. Выслушав меня, Герасим энергично хлопнул ладонью по лавке.
— С тобой? — уточнила я.
Дворник кивнул.
— А постельное белье?
На его лице отразилось изумление.
— Ну, подушка, одеяло, пододеяльник.
Он беззвучно рассмеялся. Свернулся на лавке, подложив под голову руку.
— Мягче всего — рука, как человек ни ляжет, а все руку под голову кладет, — вспомнила я слова из старой сказки.
Герасим кивнул. Вытащил из-под лавки сундук, достал оттуда лоскутное одеяло.
— И второе найдется?
Он снова кивнул.
— Хорошо, тогда скажу ему.
Дворник покачал головой, стукнул себя в грудь.
— Сам скажешь?
Что ж, одной заботой меньше. Да и сотский наверняка будет чувствовать себя спокойнее среди равных, а не с господами. Осталось устроить их, но об этом я подумаю после ужина.
— К слову, что такое копорка? — спросила я, когда мы расселись за столом.
— Копорский чай, — ответила Марья Алексеевна. — Для тех, кому настоящий хатайский чай не по карману, хоть какая-то замена. Но правду говорят — копорское крошево и кисло, и дешево.
— А из чего его делают?
— Из кипрея.
— Но чай из кипрея совсем не такой!
Кстати, если окажется, что и мне настоящий чай не по карману, можно будет в самом деле заготовить кипрей. Не так уж и сложно: отделить цветы от молодых побегов, зелень немного перетереть в ладонях, дать ферментироваться в прохладном месте, а потом измельчить и высушить. Да даже если и не экономить, такой чай сам по себе хорош — мягкий, слегка терпкий, но без горечи, с травянисто-медовым послевкусием. И давление не нагонит… Впрочем, об этом мне пока беспокоиться не стоит. В любом случае тот иван-чай, который знаю я, даже в сухом виде не походит на эту… копорку.
— Не знаю, другого я не видывала, — пожала плечами Марья Алексеевна. — Да и был бы он другим, как бы его шельмы-купцы за хатайский выдавали?
Я недоуменно посмотрела на нее, и генеральша добавила:
— Но об этом ты лучше графа спроси, это его епархия.
— В самом деле, мошенники часто выдают копорку или рогожку за настоящий чай. — сказал Стрельцов
— Рогожку? — переспросила я.
— По имени Рогожской слободы в Белокамне. Там источник этой дряни. Спитой чай собирают по всем городским трактирам, вываривают с железным купоросом для цвета, а потом сушат и продают под видом настоящего чая.
— Это же чернила, самые натуральные! — возмутилась я.
Сульфат железа плюс дубильные вещества — чернила и есть.
Стрельцов хмыкнул:
— Когда мошенников заботили те, кого они обманывают?
— А как делают копорку?
— Из старых, осенних побегов кипрея. Сушат, заваривают кипятком, перетирают с землей или торфом, чтобы прокрасилась…
Так вот почему эта гадость так пачкалась!
— Снова сушат, просеивают, чтобы убрать лишнюю землю, и вот, пожалуйста, копорка. Кто не слишком наглый, тот на восемь частей чая добавляет две — копорки или рогожки. Но то, что было в комоде вашей тетушки…
— Вы видели?
— Конечно, я же обыскал всю комнату. Словом, то, что лежало в комоде, делал какой-то совершенно бессовестный пройдоха — там хатайским чаем и не пахнет.
Нет уж, не буду я Герасиму эту гадость отдавать. В помойной яме ей самое место.
— И, если вы не против, давайте сегодня больше не будем о моей службе и мошенниках. — Стрельцов вежливо улыбнулся.
— Конечно.
Ужин неспешно потек дальше.
Варенька что-то щебетала об учителе танцев, Марья Алексеевна время от времени вставляла реплики, поддерживая беседу и давая возможность графине продолжать заливаться соловьем. Я не слушала, молча потягивала горячий травяной отвар с медом, наслаждаясь теплом, покоем и возможностью немного отдохнуть, прежде чем снова хвататься за дела: посуда сама собой не вымоется, да и о завтраке стоило подумать с вечера, чтобы не ждать его потом за обедом.
Исправник тоже молчал. Лицо его словно бы осунулось, вокруг глаз залегли усталые морщинки — похоже, не только мне этот день дался слишком тяжело. И все же его шейный платок оставался завязан безукоризненным узлом, мундир был по-прежнему застегнут на все пуговицы, а спина держалась идеально прямой, будто не в деревенском доме он сидел, а на посольском приеме, и, глядя на него, я невольно вспоминала старую шутку о дипломате, который не выпустит из глаза монокль, даже когда его исподтишка пнут под зад.
— Спасибо за ужин и за заботу, — сказал он, когда я поднялась из-за стола, давая пример остальным.
Прежде, чем я успела ответить, генеральша перехватила инициативу.
— Глаша, ты не против, если я и Кириллу, и нам, да и тебе постелю как полагается?
— Вы мне очень поможете, — призналась я.
— Вот и славно.
Гости удалились. Я сгребла со стола посуду в таз, сыпанула щелока и долила воды. Поставила в печь томиться пшенную кашу и молоко — оно явно не доживет до утра, а так будет отличное дополнение к пшенке. Насыпала горчичного порошка в таз с замоченным бельем — за ночь он сделает всю работу, утром останется только прополоскать. Вернулась к посуде. Как только Марья Алексеевна заплатит за шаль, непременно найму кого-нибудь в деревне: я и в своем-то мире не любила мыть посуду, а вот так, в тазике…
Скрипнувшая за спиной дверь отвлекла от размышлений. Я обернулась.
Стрельцов смотрел на меня так, будто я на его глазах только что замучила котенка.
— Не ожидал от вас, Глафира Андреевна, что вы станете развращать мою кузину.
Глава 15
— Что, простите? — оторопела я.
— Я понимаю, что вас саму развратил тот мерзавец, но зачем нести дальше эту мерзость, эту грязь? Зачем вы рассказали ей о истории с гусаром?
Ах, вот оно что. Я вернула в таз с наструганным мылом миску, которую держала в руках. Мне казалось, что я действую медленно и осторожно, но вода выплеснулась, намочив рукав. Слишком велик был соблазн надеть эту миску на голову исправника. И одновременно защипало глаза. Да, эта история случилась не со мной — но Стрельцов-то этого не знал. И рассказала его кузине — я.
— Мерзость и грязь, значит, — тихо повторила я. Горло сжалось так, что говорить стало больно. — Вот, значит, что вы думаете обо мне на самом деле.
Он открыл рот. Закрыл. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на вину.
— Я не о вас…
Слишком неуверенно он это произнес. Только подогрев саднящую внутри обиду. В висках застучало.
— О моей истории. Истории девочки, которую обманул и растоптал негодяй. Вы правы — мерзость и грязь. — Я начала отжимать промокший рукав, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Особенно мерзко то, что все беды обрушились на жертву. А гада, убившего ее отца и едва не убившего брата, не повесили, как полагается, а сослали в Скалистый край, откуда он вернется героем войны и сможет погубить еще сколько-то наивных…
— Если бы его повесили, а не сослали, повесили бы и вашего брата, — перебил Стрельцов. Начал мерить шагами кухню.