Страница 112 из 227
Я толкнула дверь. Софья Александровна улыбнулась мне из кресла. Мужчина встал, поклонился Стрельцову — тот кивнул, потом мне. Марья Алексеевна поднялась мне навстречу.
— А вот и наша хозяйка вернулась! — Она обняла меня, шепнула на ухо: — Лисицын, Павел Никифорович. Отстранившись, добавила: — Софья Александровна уже рассказала мне о ваших договоренностях.
Лисицын, значит. Встреть я его на улице, сказала бы… Ничего бы не сказала. Обычный мужчина, каких сотни. Не слишком высокий, но и не коротышка, уже не юнец, но пока не старик. С заметным животиком, но еще не толстый. Лицо… тоже ничем не примечательное, так и подумаешь, что горазд чужим поживиться.
Впрочем, если бы у всех мелких воришек на лбу светилась печать, все было бы куда проще.
Лисицын еще раз поклонился мне.
— Глафира Андреевна, я заехал принести извинения…
Неужели так при исправнике и признается?
— … что не смог присутствовать на похоронах вашей тетушки. Приношу вам свои самые искренние соболезнования. Безвременная кончина Агриппины Тимофеевны — удар для всех нас.
— Понимаю вас, Павел Никифорович, — склонила голову я. — Благодарю за соболезнования. Это в самом деле утрата.
Действительно, такую удобную бабку пристукнули. А теперь разбирайся с новой хозяйкой.
— Садитесь, пожалуйста, — сказала я.
— Нет-нет, я постою, — засуетился Лисицын. — Кирилл Аркадьевич, прошу вас.
Свободное кресло в гостиной оставалось только одно, а усаживаться на диван вместе с хозяйкой дома дозволялось только дамам и родственникам.
Ну и пусть стоит, если желает уступить место высокому начальству. Я устроилась на диване рядом с Марьей Алексеевной, Стрельцов, не жеманясь, опустился в кресло, Лисицын отошел к окну.
— Глафира Андреевна, я вспомнила, что не смогла ответить сразу на ваше письмо, — сказала Софья. — Мне нужно было подумать и посчитать. Сейчас самый сезон, вы понимаете. Все же я полагаю, что смогу высвободить и прислать вам один из своих прессов. В знак признательности за разумное отношение к своим и чужим делам.
— Спасибо, Софья Александровна, вы меня очень обяжете, — склонила я голову. Интересно, Марья Алексеевна постаралась или Софья сама остыла по дороге и подумала? Вряд ли сестра председателя дворянского совета — полная дура.
— Не за что. — Ее улыбка не выглядела натянутой. — Какие счеты между соседями?
— К слову, — вспомнила я кое-что еще. — Вы высаживаете клевер для своих коров?
— Конечно, — кивнула она.
— Не уступите ли мне три-пять пудов семян в счет нашей осенней договоренности?
Конечно, Нелидов говорил, что клевер нетрудно купить, но зачем мне сейчас тратить деньги, которых и так немного?
Софья просияла.
— С большим удовольствием.
Мы обговорили цену и после пары ничего не значащих фраз Софья удалилась. Лисицын проводил ее внимательным взглядом. Похоже, слова о сотрудничестве стали для него неожиданностью. Софья, случайно или намеренно, усилила мою позицию в непростой беседе, которая предстояла сейчас.
— Садитесь, Павел Никифорович. — Я указала на освободившееся кресло.
Тот покосился на исправника, прежде чем сесть. Стрельцов сделал свою фирменную морду кирпичом и удаляться под благовидным предлогом явно не собирался. Значит, говорить прямо не выйдет. Придется устраивать спектакль.
Глава 22
— Представляете, Павел Никифорович, сегодня, объезжая свои земли с господином исправником и уездным землемером, я обнаружила, что у меня завелся тайный доброжелатель.
Я захлопала ресницами. Все же есть свои плюсы в моих новых восемнадцати: в прежнем возрасте фокус «прелесть какая дурочка» вряд ли бы удался, а до старой дуры я дожить не успела.
— Кто-то засеял с десяток десятин на моей земле озимой рожью. Учитывая, что все выросшее на земле принадлежит ее хозяйке, этот кто-то определенно хотел помочь мне с посевной. Как трогательно, правда?
Стрельцов потер переносицу, чересчур внимательно уставившись в окно. Марья Алексеевна закашлялась в платочек.
А где Варенька? Как это — гости в доме, а ее нет? С этой барышней нужен глаз да глаз, как с маленьким ребенком: если затих — явно не к добру. Но спрашивать о ней сейчас было бы неуместно.
Лисицын побагровел, попытался оттянуть пальцем воротник. Я продолжала щебетать:
— Впрочем, может быть, я слишком много думаю о себе, а этот неведомый доброжелатель заботился о моей тетушке? Даже у дам в ее возрасте бывают поклонники. Необязательно романтические — можно ведь ценить и глубокий ум и скромный характер. Когда хозяйство такое большое, трудно уследить за всем, и тетушка могла с радостью принять помощь. Особенно если бы она исходила от милого молодого человека… вроде вас.
— Вы правы, — с готовностью подхватил Лисицын. — Агриппина Тимофеевна часто жаловалась, что в ее года трудно уследить за всем. Столько хлопот, то ли за хозяйством следить, то ли за недееспособной барышней, оставшейся на ее попечении. — Он делано вздохнул.
Я продолжала улыбаться так же безмятежно. Даже если нянька Насти права и та, прежняя Глафира — тоже я, такой мелочный укол не мог меня задеть. Разве что заставить сделать зарубку в памяти.
— И я предложил ей помощь. Засеять часть земель на границе наших угодий, до которых у нее не доходили руки в обмен на… десятую часть урожая.
— Как благородно с вашей стороны! — всплеснула руками я. — Взять себе всего лишь десятую часть урожая — она не окупит даже семян!
Лисицын снова оттянул воротник.
— Прошу прощения, Глафира Андреевна. Вы меня неправильно поняли. Это Агриппина Тимофеевна предложила взять себе десятую часть урожая в качестве арендной платы за землю.
— Ах, вот как! До чего жаль, что я как хозяйка этой земли не была свидетельницей этой вашей договоренности.
— Вы… не слишком хорошо себя чувствовали.
— Понимаю, и благодарю, что не стали тревожить меня напрасно. Ведь наверняка осталось письменное соглашение?
— Все было под честное слово.
Зараза! Честное слово дворянина — это серьезно, я не могу вслух усомниться в нем, не оскорбив.
— Конечно, честное слово дворянина нерушимо, — согласилась я. — И я как хозяйка, вернувшая себе все права, обязана продолжить дело Агриппины Тимофеевны.
Лисицын довольно разулыбался.
— Однако, Павел Никифорович, моя тетушка, земля ей пухом, была не слишком расторопна в хозяйственных делах. Возможно, ей казалось, что десять процентов урожая с ее же собственной земли — вполне щедрая плата за помощь. Я так не считаю. Я хочу четверть урожая с этой земли.
— Помилуйте, но это же грабеж! — возмутился Лисицын. — Я засеял сто пятнадцать пудов ржи. Урожай — сам-пять…
— В прошлом году было сам-три, — вставила Марья Алексеевна.
— А в позапрошлом — сам-пять, — не сдавался Лисицын. — Хорошо. Сам-четыре. Пуд ржи на рынке Больших Комаров прошлой осенью стоил один отруб. При урожае сам-четыре десять процентов, — он уставился в потолок, подсчитывая, — от четыреста шестидесяти пудов — это сорок шесть отрубов. Аренда земли на год стоит четыре отруба за десятину.
Выходит, с Софьей я продешевила. Впрочем, коровы пасутся на земле не весь год, а только в сезон, так что-то на то.
— То есть, взяв десять процентов, вы все равно останетесь в выгоде.
Может, я бы и согласилась, и даже спустила бы ему подколку про недееспособность, как спустила Софье намек на «настоящего убийцу», — в смятении люди часто говорят вещи, о которых потом жалеют. Но он не просто засеял мою землю. Он передвинул межи, украв у меня кусок. И вот этого я спускать не собиралась.