Страница 150 из 213
191
Мне сообщили одну выписку… — Цитируемую далее выписку из записок архидиакона Павла Алеппского сообщил Достоевскому в письме от 12 апреля 1877 г. архимандрит Леонид (Лев Александрович Кавелин, 1822–1891), настоятель Воскресенского монастыря Новый Иерусалим.
192
Штос — карточная игра.
193
Но ведь если я убью себя — какое мне тогда дело и до стыда, и до всего на свете? — Ранее, в «Бесах», Николай Ставрогин задавал себе подобные вопросы: «Я иногда сам представлял если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и… смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, и вдруг мысль: „Один удар в висок, и ничего не будет“. Какое дело тогда до людей и что они будут плевать тысячу лет, не так ли?» (7, 224).
194
…мне вдруг представилось одно странное соображение — Ощущал ли бы я за тот поступок стыд или нет? — Почти такая же гипотеза волновала и Ставрогина: «Положим, вы жили на луне вы там, положим, сделали все эти смешные пакости Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?» (7, 224).
195
Сны, как известно, чрезвычайно странная вещь ~ с ним происходят во сне вещи совсем непостижимые. — Это (и другие) рассуждение о снах во многом автобиографично (Достоевскому часто снился умерший старший брат М. М. Достоевский), и оно непосредственно развивает мысли о природе и психологии снов в «Преступлении и наказании» и «Идиоте».
196
«Это Сириус?» — спросил я… — Об этой звезде (в созвездии Большого Пса) много сообщается в книге К. Фламмариона, имевшейся в библиотеке Достоевского: «Сириус был замечен как самое блестящее светило на эфирном своде самая яркая на Небе звезда, Сириус. Египтяне, наблюдавшие по утрам, назвали Сириуса пламенным, потому что за его утренним появлением следовали летние жара и зной» (Фламмарион К. История неба. СПб., 1875. С. 107, 133, 458; см. там же. С. 135–137).
197
…Греческий архипелаг… — Острова в Эгейском море, колыбель европейской цивилизации.
198
…я убежден, что они как бы чем-то соприкасались с небесными звездами, не мыслию только, а каким-то живым путем. — Эти мельком высказанные «смешным человеком» идеи подробно развивает Зосима в рассуждении «О молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным». Алеше Карамазову (в главе «Кана Галилейская») дано познать «истинность» этого поучения Зосимы: «Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, „соприкасаясь мирам иным“». В записной тетради 1880–1881 гг. Достоевский отмечает «упорное» и «постоянное» убеждение человечества в «соприкосновении мирам иным».
Идеи с явной мистической окраской о соприкосновении иным мирам имеют давнюю, античную традицию, сильно видоизмененную христианской литературой. Отражение этих идей чувствуется и в космологических концепциях Ш. Фурье, с которыми Достоевский, конечно, был хорошо знаком. Так, в трактате «Объяснение некоторых линий всеобщих судеб» Фурье утверждал, что «всё, начиная с атомов вплоть до небесных тел, образует картину свойств человеческих страстей», обещая читателям, что в будущих трудах «будет доказано при помощи законов социального движения, что ваши души обойдут эти планеты на протяжении вечности и что вечное блаженство, надежду на которое дают вам религии, будет зависеть от благосостояния других планет, где ваши души соединятся с материей после того, как проведут восемьдесят тысяч лет на планете, на которой мы обитаем исчисление, которое откроет вам счастье, каким наслаждаются на других небесных телах, даст вам в то же время средства ввести на вашей планете благосостояние, весьма близкое к благосостоянию самых счастливых времен» (Фурье. Избранные соч. М., 1951. Т. 1C. 136–137).
199
…но никогда я не замечал в них порывов того жестокого сладострастия — единственным источником почти всех грехов нашего человечества. — Мотив сладострастия — начиная с «Униженных и оскорбленных» — один из самых устойчивых в творчестве Достоевского. «Смешной человек» говорит о сладострастии значительно резче и трагичнее, чем Дон-Кихот в своей речи об утраченном золотом веке. Мысль героя рассказа ближе к тезисам Руссо в знаменитом трактате «Рассуждение о происхождении и основании неравенства между людьми» (1754): «Среди страстей, которые волнуют сердце человека, есть одна, пылкая, неукротимая, которая делает один пол необходимым другому; страсть ужасная, презирающая все опасности, опрокидывающая все препятствия; в своем неистовстве она, кажется, способна уничтожить человеческий род, который она предназначена сохранять. Во что превратятся люди, став добычей этой необузданной и грубой страсти, не знающей ни стыда, ни удержу, и оспаривающие повседневно друг у друга предметы своей любви ценою своей крови Вместе с любовью просыпается ревность; раздор торжествует, и нежнейшей из страстей приносится в жертву человеческая кровь» (Руссо Жан-Жак. Трактаты. М., 1969. С. 57, 77).
200
…я часто не мог смотреть, на земле нашей, на заходящее солнце без слез… — Постоянный в творчестве Достоевского символ, неотделимый от образа золотого века (см.: Дурылин С. Н. Об одном символе у Достоевского // Достоевский: Сб. статей. М., 1928. С. 163–199).
201
Как скверная трихина, как атом чумы ~ безгрешную до меня землю. — Мотив, частично восходящий к апокалипсическому сну Раскольникова в эпилоге «Преступления и наказания».
202
Но у нас есть наука, и через нее мы отыщем вновь истину… — Ср. со словами таинственного посетителя в «Братьях Карамазовых»: «Никогда люди никакою наукой и никакою выгодой не сумеют безобидно разделиться в собственности своей и в правах своих. Все будет для каждого мало, и все будут роптать, завидовать и истреблять друг друга» (9, 341).