Veni, vidi, vici

Лидия взяла другой фрагмент. На первый взгляд это был обычный обломок длинной кости, но после промывки выступила неровность — не случайная, с плотным бугром и изменённым рисунком поверхности. Она перевернула кость, посмотрела сбоку.

— Аня, дай лоток слева.

— Этот?

— Да.

— Что нашла?

— Не «нашла». Отложила.

— Какая ты беспощадная к драматургии.

Она положила фрагмент в отдельный лоток. Потом ещё один. Потом суставную поверхность с деформацией края, где гладкость была стёрта, а кость шла волнисто, с плотными разрастаниями у суставной площадки. Рядом с ней на столе уже собиралась маленькая группа вещей, связанных не просто анатомией, а следами нагрузки, старой травмы, грубой работы тела.

Аня, не выдержав, перегнулась через стол.

— Вот это что?

— Похоже на заживший перелом.

— А вот это?

— Сустав. Изменённый. Вероятно, долго работал под нагрузкой.

— Слушай, — сказала Аня уже без шутки, — у тебя от этого лицо меняется.

— Какого лица?

— Сосредоточенного. Не больничного. Другого.

Костя оторвался от журнала и поправил очки.

— Это не лицо. Это когда человек наконец занимается тем, в чём полезен.

Аня повернулась к нему с неожиданным удивлением.

— Ты сейчас её похвалил?

— Я констатировал.

— Нет, вы это слышали? Отметьте дату.

— Отметь сама. Только не перепутай столбцы.

Сева в это время возился с позвонками и время от времени издавал такие тяжёлые вздохи, будто на его долю выпала не сортировка, а каторга.

— Я заявляю, позвоночник — это издевательство над студентом, — сказал он. — Они все выглядят как одно и то же, только в разной степени злобы.

— Потому что ты смотришь на них как на репу, — ответил Костя.

— А как ещё смотреть на эти штуки после трёх часов работы?

— Молча.

Лидия тем временем разложила промытые фрагменты по группам. В одном ряду — черепные обломки. В другом — длинные кости. Отдельно — суставные поверхности. И ещё отдельно — лоток с тем, что выбивалось из общего вида. Когда она подвинула этот лоток ближе к свету, Артём подошёл сзади, опёрся ладонями о край соседнего стола и наклонился.

— Много?

— Больше, чем утром.

— Покажешь.

Она взяла один из фрагментов предплечья. По его поверхности шёл мощный валик старого сращения. Лидия повернула кость так, чтобы свет падал сбоку.

— Здесь. Видишь линию?

— Вижу бугор.

— Для тебя бугор. Для меня — старая травма.

— Вот поэтому я и стою рядом.

Он говорил спокойно, без насмешки, и в этой готовности слушать было меньше обычной для него суеты, чем всегда. Лидия показала второй фрагмент, с суставной деформацией.

— А это?

— Изношенность. Край ушёл. Поверхность неравномерная. Не просто возраст. Нагрузка.

— Большая нагрузка.

— Да.

Артём выпрямился, провёл пальцами по шее, где рубашка прилипла к коже.

— Жан-Люк должен это видеть.

— Пусть видит как материал, а не как историю.

— И это ты ему тоже скажешь.

— Скажу.

На этот раз разговора с Жан-Люком ждать долго не пришлось. Он вошёл в мастерскую, проверяя лотки перед сушкой, и Лидия сама позвала его. Он подошёл, сначала посмотрел на общий ряд промытых костей, потом на отдельный лоток.

— Что у вас?

— Повторяющиеся следы нагрузки и травм. Не единичные.

— Где контекст?

Костя тут же подвинул журнал.

— Вот. Квадраты Б-четыре и Б-пять, верх галльского горизонта и ниже.

Жан-Люк листнул журнал, потом взял в руки фрагмент предплечья. Его пальцы были аккуратны до педантизма. Он не вертел кость бездумно, а каждый раз сначала находил, как взять её безопасно.

— Вы думаете, закономерность?

— Думаю, надо считать, а не выбирать красивые экземпляры, — сказала Лидия.

Он бросил на неё короткий взгляд.

— Это правильный ответ.

— Но если считать, нужно отделять просто анатомию от патологии.

— Да.

— Тогда это лучше делать сразу, пока материал идёт через руки.

Жан-Люк положил кость обратно.

— Делайте отдельную таблицу. Только без самодеятельной терминологии, которую потом никто не поймёт. Пишите признаки, не диагнозы.

— Хорошо.

— И ещё. Никаких разговоров про «воинов» и «жертв» на основании двух кривых костей. Я не хочу завтра слушать, что у нас здесь уже целая эпопея.

Сева немедленно подал голос:

— Я вообще молчу, как могила.

— Лучше молчите как сотрудник, — ответил Жан-Люк и ушёл к следующему столу.

Когда его шаги стихли, Аня тихо присвистнула.

— Это был почти комплимент.

— Нет, — сказал Костя.

— Ты невозможный.

— Зато точный.

Самая тяжёлая часть дня пришлась на архивный вагончик. Снаружи он выглядел как обычный металлический контейнер, втиснутый между бытовкой и краем лагеря, но внутри воздух стоял такой, будто дверь не открывали неделю. Пахло старой бумагой, пылью, влажным картоном, железом и чем-то затхлым, что рождалось в углах от жары и неподвижности. На полках стояли папки, коробки с фотоплёнками, рулоны старых планов, пластиковые тубусы, полевые журналы французских экспедиций за много лет.

Артём первым открыл дверь и отступил, пропуская Лидию.

— Осторожно, тут ступенька.

Она вошла, пригнулась под низкой лампой. Вагончик держал дневное тепло, как жестяная банка. Артём сразу включил маленький вентилятор, но тот только загудел, не давая настоящего облегчения.

— Ты хотела старые карты по Б, — сказал он, уже перебирая корешки папок. — Здесь шестьдесят восьмой год, семьдесят второй, потом большой перерыв, потом девяностые. Но у старых проблема с привязкой. Там иногда метки как бог на душу положит.

— Давай те, где есть разрезы и общий план.

— Ты командуешь.

— Да.

— Приятно видеть, как быстро человек осваивается.

Он улыбнулся, но спорить не стал. Через пару минут на столе уже лежали три большие папки, пачка выцветших фотоснимков и рулон плана, который пришлось прижимать по углам кружкой, степлером и деревянной линейкой, потому что бумага упрямо сворачивалась обратно.

Лидия наклонилась над картой. На старом плане сектор был разбит иначе, чем сейчас. Обозначения шли по другой логике, часть линий была перерисована от руки, часть пометок стояла по-французски, да ещё и скорописью, которая сначала казалась набором царапин. Артём стоял рядом и переводил коротко, ведя пальцем по полям.

— Здесь написано sterile. Здесь тоже. Вот это substrat calcaire. Пустой материк. Вот в этом углу они считали, что уже вышли на подстилающий слой.

— А у нас там сегодня шёл тёмный горизонт.

— Да.

— Сколько метров смещение от их сетки к нашей?

— Если по прямой пересчитать — около полутора, но не везде. Там ещё рельеф подправляли в девяностые, часть срезали бульдозером, когда обустраивали подход.

Лидия взяла современную схему, положила поверх старой. Бумага шуршала, цепляясь краями. Она совместила сначала северную линию, потом заметный выступ склона, потом отметку старой траншеи, видной на обеих схемах. Не сходилось. Сначала чуть-чуть, потом ощутимо.

— Держи угол, — сказала она.

— Держу.

— Нет, выше. Ещё.

— Так?

— Стой.

Она прижала карты ладонями, вгляделась. Несоответствие не исчезло. Старое «пусто» ложилось не туда, где шёл их сегодняшний квадрат, а чуть в сторону, если совмещать реальные ориентиры рельефа. Если же доверять только старой сетке, получалось, что пустым считался как раз тот участок, где у них уже были кости, угольный слой и известняковая примесь.

— Это не просто другая нумерация, — сказала она.

— Я вижу.

— Здесь ошибка либо в привязке, либо потом рельеф сместил опорную линию.