Голос из пустоты

Квартира напоминала каталог дорогой мебели: всё белое, стерильное, ни пылинки. Но посреди этого минимализма стояли три мрачных полицейских в бахилах и молодой капитан с лицом человека, который не спал двое суток.

— Веселова? — он протянул руку. Ладонь сухая, горячая. — Поляков. Я думал, вы страшнее выглядите. По голосу — бабка в платке.

— Разочарованы? — Алиса не улыбнулась. — Где тело?

— В ванной. Только приготовьтесь. Это не для слабонервных.

Ванная комната оказалась переделанной под нечто среднее между джакузи и купелью. Плитка — тёмно-синяя, почти чёрная. Вода до сих пор не слита. В ней плавало тело молодой женщины. Лицо — белое, восковое, но спокойное. Слишком спокойное для той, кто топила себя двенадцать часов.

На руках, плечах, шее — фиолетовые отпечатки пальцев. Свои. Экспертиза уже подтвердила: отпечатки принадлежат погибшей, сняты прижизненно.

— Она сжимала собственное горло? — спросила Алиса, наклоняясь.

— Не только. Держала себя за затылок, за рёбра, за запястья. Патологоанатом сказал — такого не бывает. Человек физически не может приложить столько усилий к самому себе. Это как попытаться вывихнуть собственную руку, держась за неё же.

— Значит, не сама, — тихо сказала Алиса. — Ей помогали.

Она протянула руку к воде. Не касаясь. Поляков хотел что-то сказать, но замер, когда воздух в ванной сгустился.

Алиса закрыла глаза.

И услышала.

Крик погибшей был не похож на крик старухи. Тот был ужас. Этот — агония веры. Женщина, которую звали Лена (имя всплыло само собой, как пузырёк воздуха из глубины), молилась. Всё время, пока её топили. Читала «Отче наш», потом «Богородице Дево», потом просто шептала: «Господи, Господи, за что?»

Но в конце — странно — её последняя эмоция была не боль. Не страх. Облегчение.

Алиса открыла глаза. По её щеке текла слеза. Она не плакала над трупами уже пять лет.

— Она знала убийцу, — сказала Алиса. — И… она хотела умереть. Не потому, что была в отчаянии. Потому что думала, что смертью что-то купит. Спасёт кого-то.

— Кого? — Поляков достал блокнот.

— Не знаю. Но святая вода… это важно. Кто налил её в ванну?

Капитан помедлил. Посмотрел на своих. Один из оперативников, молодой парень с прыщавым лицом, отвёл глаза.

— Водопроводчик, — сказал Поляков. — Вызвали по заявке, что бачок течёт. Пришёл, перекрыл вентиль, а потом… ну, он же из церкви. По воскресеньям в хоре поёт. Увидел, что девушка мучается, предложил святую воду «для успокоения».

— И вы позволили? — голос Алисы стал тихим и опасным.

— Я приехал уже после, — поморщился Поляков. — Водопроводчик налил, она успокоилась. Перестала кричать. А через час — всё. Мы даже не успели… — он запнулся.

— Не успели что? Вытащить её? Вытащить женщину, которую кто-то держит под водой невидимой рукой? — Алиса усмехнулась. — Капитан, вы бы не смогли. Вы бы сами схватились за горло, если бы попытались.

— Откуда вы… — начал он, но Алиса уже смотрела на воду.

В ней, на дне ванны, что-то блестело. Маленькое, круглое. Она натянула перчатку, опустила руку в ледяную воду (святую — по ощущениям она жгла даже сквозь латекс) и достала.

Камешек. Чёрный, гладкий, с выгравированным символом — круг, перечёркнутый тремя линиями.

— Что это? — спросил Поляков.

— След, — ответила Алиса. — Убийца всегда что-то оставляет. Не ради улики. Ради метки. Это как клеймо. Он говорит: «Моё».

Камешек был тёплым. Несмотря на святую воду. Тёплым и пульсирующим, как живое сердце.

Алиса сунула его в карман.

— Капитан, у вас есть доступ к архиву нераскрытых смертей? Старых. Лет на сто. А лучше — на семьсот.

— Семьсот лет?! — он вытаращился.

— Да. И найдите мне водопроводчика, который налил святую воду. Быстро. Пока он сам не стал следующей жертвой.

Она вышла из ванной, прошла через гостиную и замерла у окна. На улице, под фонарём, стоял тот самый парень с разными глазами. Смотрел на неё снизу вверх. Улыбался.

Алиса рванула вниз, вылетела из подъезда, но на тротуаре было пусто. Только тень от фонаря качалась, как маятник.

— Кто ты? — крикнула она в темноту.

Никто не ответил. Но на асфальте, там, где он стоял, остался отпечаток. Босой ноги. И пахло от него — гвоздикой, ртутью и чем-то очень старым.

Часть 4. Водопроводчик из хора

Сергей Иванович Корнеев жил в подвале. Не в подвальном помещении — в настоящем подвале бывшего купеческого дома, где когда-то хранили уголь. Он сам выбелил стены, повесил иконы, поставил кровать и письменный стол. Запах сырости перебивался ладаном.

Когда Алиса постучала (дверь была металлической, с кодовым замком), он открыл сразу. Будто ждал.

Корнееву было за шестьдесят. Лысый, с глубокими морщинами на лице, похожими на трещины на старой иконной доске. Глаза — выцветшие, но цепкие.

— Вы та самая, — сказал он вместо приветствия. — Чуете мёртвых.

— А вы тот самый, — ответила Алиса. — Кто топил Лену святой водой.

Он не отрицал. Пропустил её внутрь, запер дверь на три засова и сел на табурет, сложив руки на коленях.

— Я не топил. Я пытался спасти.

— Святой водой не спасают от утопления, — Алиса не села. — Ею окропляют. А вы вылили в ванну три литра.

— Четыре, — поправил Корнеев. — И она перестала кричать. Вы бы слышали, как она кричала, девушка. Не ртом. Всем нутром. У неё внутри сидел он.

— Кто «он»?

Корнеев поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то древнее и очень усталое.

— В народе зовут «прилипала». В церковных книгах — «удушник». Бес, который не вселяется в тело, а обволакивает его, как вода. Он не ломает волю. Он её заменяет. Человек думает, что хочет умереть, а на самом деле — умирает чья-то чужая воля.

— И вы знали, как его выгнать?

— Святой водой — если веры достаточно. Но Лена… она верила в Бога, но не верила, что достойна спасения. Поэтому вода только заглушила боль. А потом он взял своё.

Алиса медленно обошла комнату. Подошла к столу. На столе лежала раскрытая тетрадь в клетку, исписанная мелким, почти каллиграфическим почерком. Списки. Даты. Имена.

— Что это? — спросила она.

— Семь лет вёл, — Корнеев вздохнул. — Записывал всех, кто умер не своей смертью, но так, будто своей. Самоубийцы, которые никогда не хотели умирать. «Несчастные случаи», где жертва сама себе перерезала горло. Утопленники в лужах по колено. Я думал, я один это вижу. Пока не услышал о вас.

Он встал, подошёл к ней и ткнул пальцем в одно имя в тетради.

— Зинаида Петровна Лазарева. Третья в этом году в нашем районе. И вы были у неё в квартире, да? Чувствовали?

Алиса кивнула. Сердце колотилось где-то в горле.

— Значит, — Корнеев посмотрел ей прямо в глаза, — вы знаете, что это не случайно. Что он идёт по списку. И вы — следующая.

— Откуда такой вывод? — Алиса напряглась.

— Потому что в вашей крови то же самое, что и в камне, который вы нашли в ванне. Я чую. Так же, как вы чуете смерть. Вы не охотник, Алиса. Вы — приманка.

В этот момент за спиной Алисы щёлкнул замок. Дверь открылась.

На пороге стоял парень с разными глазами. Но теперь он не улыбался. Лицо его было серьёзным, почти печальным.

— Всё правильно, дед, — сказал он Корнееву. — Она приманка. Но не для беса. Для меня.

Алиса сделала шаг назад, упёрлась в стол. Рука нащупала в кармане чёрный камешек. Он пульсировал так сильно, что, казалось, вот-вот взорвётся.

— Кто ты? — спросила она, сжимая камень.

Парень вошёл в комнату. За ним не закрылась дверь — и в коридоре Алиса увидела размытое пятно, ещё одну тень, больше и темнее, чем была в квартире старухи.

— Меня зовут Ян, — сказал парень. — И тот, кто убивает этих людей — не бес. И не человек. Это моя сестра. И она ищет камень, который сейчас в вашем кармане. Ей он нужен, чтобы открыть дверь. А я нужен ей, чтобы закрыть. Навсегда.