Страница 9 из 919
Снежинке недавно исполнилось пять лет, и, как взрослый фамильяр, она теперь могла подключаться к всемирной телепатической сети фамильяров — Катнету. Совокупная житейская мудрость фамильяров была беспредельна. Иметь фамильяра для ведьмы было то же самое, что иметь личную поисковую систему вроде «Гугла», с поправкой на то, что это был «Гугл», кровно заинтересованный в счастье и благополучии именно этой ведьмы.
Я села рядом.
— В смысле?
— Ты все время думаешь про этого Леху Абрикосова. А тут и думать нечего. — Снежинка лениво перевернулась на бок и продолжила скучным голосом: — Леха — обычный негодяй, и ничего больше. Кстати, что это за имя такое — Леха Абрикосов? — Она подергала левым ухом — это означало у нее иронию. — Наверняка наврал. Негодяй, как есть негодяй.
С тех пор как Снежинку приняли во всемирное сообщество фамильяров, ее кидало в крайности. По натуре она была легкомысленна и беспечна, но тот факт, что в начале жизни ее чуть было не лишили магической сущности, оставил жестокий шрам на поверхности нежной кошачьей души. Снежке очень хотелось доказать миру свою профессиональную состоятельность и стать настоящим фамильяром. Она то и дело ныряла в Катнет, подолгу там зависала, а затем, выныривая, вдруг начинала разговаривать как изрядно пожившая и от этого несколько зачерствевшая душой женщина.
Первоначально меня брала оторопь от ее тона, но мама объяснила, что это у Снежинки начальная эйфория от повышения статуса и что вскоре это пройдет, а пока придется потерпеть.
Я пожала плечами.
— Вообще-то он дал мне визитку. «Алексей Абрикосов, свадьбы и ню».
— Визитку! — Снежка фыркнула. — Если я дам тебе визитку, где будет написано, что я «Дита фон Тиз, стриптиз и песнопения», ты тоже поверишь?
— Не спорю, имя у него немного странное, зато звучное. Возможно, это псевдоним, знаешь, как у Раневской или Вольтера. Иногда люди искусства уже и не помнят, как их называли при рождении. Должно быть, смена имени их бодрит и освежает. А насчет негодяя — это еще неизвестно. Просто я напугала Леху своей манерой общаться.
Снежинка поднялась, села, сложила передние лапки вместе, обвила их хвостом и уставилась на меня ярко-оранжевыми глазами.
— Ведьма Данимира! — строго сказала она. — Он завел девочку-студентку в ресторан, поел-попил за ее счет и смылся, не прощаясь. Кто он, по-твоему, после этого?
— Да ладно, — махнула я рукой. — Ты же знаешь, я не обеднела.
— Да, но он-то этого не знал! Ты уж меня извини, хозяйка, но по тебе не скажешь. Посмотри на себя — рубашонка клетчатая, шортики джинсовые, тапочки эти вечные на резиновом ходу… Ведьма Данимира, пора на шпильки переходить.
— Тапочки удобные, я в них счастлива. Не представляю, как люди передвигаются на шпильках. Некоторые даже бегают — я сама видела. Мне на эти ходули смотреть страшно, не то что самой надеть. И потом, я и так высокая, а на каблуках стану еще выше. А насчет Лехи… Ну не знаю, не знаю…
— А я думаю, что знаешь. Представь, что этот Леха сбежал не от тебя, а от твоей подружки. От Ольги. Или от Маришки.
— Какой негодяй! — вскричала я тут же. — Гад ползучий!
— Ага, — довольно муркнула Снежинка. — Оказывается, мы всё прекрасно и сами понимаем. У тебя проблемы с самооценкой, хозяйка. Такое часто бывает с книжными девочками, но это пройдет со временем — когда тебе надоест попадать впросак. А пока ты можешь представлять на своем месте дорогого тебе человека. Так тебе легче будет разобраться, что такое хорошо и что такое плохо. А то ишь! Девочка ему Бродского почитала, и поэтому Вася Помидоров теперь у нас страдалец.
— Снежка! Во-первых, не Вася Помидоров, а Леха Абрикосов, во-вторых, да не читала я ему Бродского. Ты так говоришь, как будто я на табуретку влезала и оттуда декламировала. Так просто, к слову пришлось, совсем чуть-чуть. Стали говорить, что лето жаркое, даже слишком, все слегка замучились. Ну, вот я и вспомнила: «Я не то что схожу с ума, но устал за лето. За рубашкой в комод полезешь, и день потерян. Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это — города, человеков, но для начала — зелень». Вот и все. Но и четырех строчек хватило, чтобы от меня сбежали.
— Это твой Бродский написал? — заинтересованно спросила Снежинка, не обращая внимания на мое самобичевание. — Молодец, он, наверное, в прошлой жизни котом был. Иногда так устаешь в этой шубе, а солнце все светит и светит… Жа-арко… И все такое зеленое-презеленое… В жару сразу хочется чего-то черно-белого, начинаешь завидовать обычным котам. Если встретишь Бродского, передай ему, что он хороший поэт.
— Я не встречу его, Снежечка, он уже умер.
— Ну, тогда он сейчас кот, наверное, — рассудила Снежинка. — За хорошие стихи. Может быть, даже чей-то фамильяр. Я бы с радостью с ним познакомилась.
Я подумала и согласилась, что да, я бы тоже с радостью познакомилась. Хотя мне и непонятно, почему это Бродский за свои стихи должен стать именно котом.
Снежинка посмотрела на меня с укоризной.
— Сама подумай, хозяйка. Разве ты встречала хоть одну собаку, которая писала бы стихи?
Женская логика все-таки ничто по сравнению с кошачьей, подумала я.
— Нет, не встречала. Хотя, честно говоря, я и котов таких не встречала.
Снежинка возвела к потолку оранжевые очи, на ее белоснежной мордочке появилось мечтательное выражение.
— Встречала. Левиафан пишет стихи.
— Лева?! Наш Лева?
Матерый манул Левиафан при виде Снежинки совершенно терял голову и пытался изображать юного котеночка. От его игривых скачков и пробежек в буфете подпрыгивала посуда и звенели хрустальные подвески на качающейся люстре в гостиной. Теперь выяснилось, что он еще и стихи для Снежинки сочиняет.
— А я и не знала.
— Он пишет стихи только для меня, — довольно мурлыкнула Снежинка. — И только мне читает.
— Лева — мужчина видный, но суровый, не каждому душу раскроет. Счастливая ты, Снежка.
— Да, я такая, — не стала скромничать кошечка. — Лева говорит, что я неповторимая, как настоящая снежинка. И еще что я похожа на Мэрилин Монро. Кстати, это правда, что каждая снежинка уникальна? А кто это придумал и зачем это надо?
На тот момент Снежка забыла о своем новом статусе, и ее мысли принялись по-прежнему с легкостью переходить от предмета к предмету.
Мне все-таки хотелось вернуться к волнующему меня вопросу.
— Снежинки и вправду все разные, а почему так, я не знаю. Снежечка, ты мне лучше скажи… — Я смущенно потупилась, но потом продолжила: — А я случайно не зануда? Ну, знаешь, вроде мальчишки не любят таких… Я учусь слишком хорошо и слишком много знаю… таких заучками зовут.
— Тебя в Оленегорске так называли? — удивилась Снежинка. — Никогда не слышала.
— Нет, в нашей школе все нормально было, мне кажется, меня все любили. Но в больших городах все по-другому — я в телевизоре видела, в сериале «Заучка и Хулиган», который по утрам повторяют. Ты же знаешь, я всегда телевизор на кухне включаю, пока завтрак готовлю…
— Завтрак?.. — задумчиво сказала Снежка. — Может, мне съесть чего-нибудь?
— Я имела в виду, что, может быть, я… э-э-э… зануда?
— Всем бы такими занудами быть, — небрежно бросила Снежинка. — Рыбки? Или сметанки ложечку? Или все-таки рыбки?.. Пожалуй, я бы съела корюшки… совсем чуть-чуть, пару штучек…
— Не сезон. Только в консервах, а консервы тебе нельзя. Я тебе лучше сметаны дам, ты вот только на мой вопрос ответь… На самом деле ведь меня волнует не частный случай с Лехой Абрикосовым, арт-фотографом, бог ему судья, а философский вопрос в глобальном масштабе… с высоты птичьего полета, так сказать.