Страница 885 из 919
«…Я ужасный кроликовод, душа моя. Мне остается только признаться, что один из твоих экспериментальных кроликов оказался более прытким, чем я ожидал. Но он пойман и даже не отправлен на жаркое.
И если уж мы говорим о прытких кроликах… Да, твой наставник в столице. Наши пути почти не пересекаются, но он выглядит довольным жизнью и привычно сует свой нос куда не следует. Хотя, кажется, я нашел подходящую для этого зверька ловушку. Обещаю, он не пострадает.
Д.Г. жутко скрипит своей механической ногой. По-моему, он опять залил в нее машинное масло, хоть ты это и запрещала. Но сама знаешь, какой Д. упрямый. Твой любимчик Берт снова начал брать уроки у Р. и делает значительные успехи. Теперь я опасаюсь, что у меня из-под носа уведут хорошего специалиста, может быть, будущего преемника. Моя тетушка вполне здорова, как и твой дорогой дядя барон. Женитьба сказалась в лучшую сторону как на его самочувствии, так и на характере. Интересно, я тоже изменился? Думаю, да. Нервная система, конечно, постоянно на грани истощения, но зато выработалось ангельское терпение. Теперь самая ужасная выходка любого из подчиненных вызывает у меня лишь снисходительную усмешку. Тебя им не переплюнуть, любимая, по способности влипать в проблемы. Хотя, стоит отдать должное, выходишь ты из них самостоятельно и не менее блестяще.
Требуемую книгу я передал с курьером. Хотя попасть в твою мастерскую было непросто. Ты не только не отдала мне ключи от нее, но и не сняла защитные чары. Пришлось врать своим подчиненным, что это такое испытание на профпригодность.
P.S. В особой секретности нет смысла, но я не против, если ты будешь называть меня „М“. Как представляю, как соблазнительно ты тянешь „эм-м-м“… Скучаю как никогда, душа моя. По твоему голосу, по прикосновениям, по теплу твоего дыхания на своих губах».
В дополнение к книгам Мартин отправил свежие фрукты — большая редкость ранней весной даже для столицы. Это немного сгладило впечатление от смущающего тона письма. Как он умудрялся быть одновременно таким трогательно серьезным и насмешливо легкомысленным? Мужчина, писавший о своей любви так откровенно, и меня заставлял влюбляться в него заново.
Хотя подсознание играло со мной совсем не добрые шутки, подсовывая мне во сне… Рихтера.
Речная вода, пенящаяся и бурлящая где-то внизу, безуспешно пыталась коснуться моих оголенных стоп. Я задрала ноги, поджав их под себя, и откинулась назад. В теплые мужские объятия.
— Прости, мне не следовало целовать тебя. Не думал…
В этот раз я узнала мастера. И все же… все же не смогла, не захотела бежать. В этот раз.
— Не думал?..
— Не думал, что все это будет так по-настоящему. Что ты будешь настоящей. А не фантазией моего извращенного ума.
Слова алхимика вызывали тревогу, и я предпочла просто не думать о них.
— …а я вчера ела апельсины. Представь себе!
Здесь, в этом странном нереальном месте я разговаривала с повелителем стихий как со своим другом, а не наставником.
— Тебя балуют, — задумчиво отозвался Рихтер.
— Это плохо?
— Нет, замечательно. Я так не умею. Не так воспитан. Но и мне важно, чтобы у тебя все было хорошо. Ты ведь счастлива где ты сейчас?
— Насколько это возможно. В саду и правда очень красиво. Безумно хочется увидеть, как зацветут яблони.
Мысли текли вяло и лениво, и сосредоточиться на чем-либо было почти невозможно. Так хорошо, тепло и приятно…
— Софи, ты помнишь наш разговор перед тем, как я уехал?
— Мы тогда так и не встретились. Ты просто сбежал, не предупредив меня.
Ладони Рихтера болезненно сжались на моих плечах.
— Разве? — голос его странно безэмоционален. — А что ты думаешь о нашей… связи?
— Я была не права тогда, втянув тебя в тот ритуал. Хорошо, что он не навредил нам обоим. Быть твоей ученицей… — Зевнула. Клонило в сон, хотя и так уже спала. — Это честь для меня.
— Ох, моя глупая маленькая чародейка! Хотя я тоже тот еще дурак. Мне нужно тебе признаться кое в чем. Ты будешь злиться, но даже если прогонишь, то в этот раз я не уйду. Правда в том, что…
Голос алхимика потонул в реве воды, и нас накрыло волной, утаскивая в пучину. Это мой сон. И я не хочу слышать то, что он может сказать. Потому что правда Корбина Рихтера скорее всего не менее болезненна, чем ложь Мартина Шефнера.