Страница 82 из 919
Кроме самой комнаты, все в квартире было миниатюрное — тесная прихожая, такой же маленький санузел, в котором даже не поместилась ванна — вместо нее встроили душевую кабину. Наверное, эта квартира когда-то была частью больших апартаментов, но потом кто-то предприимчивый произвел перепланировку, чтобы получилось отдельное жилище, оборудованное собственным входом и удобствами.
У игрушечной кухоньки был такой же игрушечный балкончик, на котором от прежних жильцов осталась табуретка, заляпанная краской, и пара цветочных горшков. В горшках самостоятельно взошли и даже бодро зацвели желтыми крестиками какие-то сорные травы, выглядевшие, впрочем, довольно мило. Я решила их оставить. В конце концов, они поселились здесь раньше меня.
— Планировка не очень удобная. Но это хорошее место. Здесь внизу, под фундаментом, находится природный источник магии, — извиняясь, объяснил свой выбор папа. — Хотелось бы, конечно, устроить тебя пониже — чем ближе к источнику, тем лучше, — но продавалась только эта квартира. Мы с Ларой поработаем и настроим тебя на источник. Сможешь воспользоваться этой силой, если… э-э-э… почувствуешь слабость.
— Почувствую слабость? — переспросила я.
— Ну мало ли, — неопределенно ответил папа. — Можешь заболеть, например. Это тебе не Оленегорск. Тут, в большом городе, все друг у друга на головах сидят. Бациллы так и шастают. Одно метро чего стоит. Один человек чихнул — десять с гриппом свалилось. Не дай бог, конечно, но на всякий случай помни — у тебя есть источник. И я заговорю вход в подъезд. Желающий тебе зла не сможет переступить порог. Не приглашай войти дурных людей — и они не войдут.
Я хмыкнула.
— Да кому я нужна, чтобы желать мне зла?
Папа неопределенно повел плечами и повторил:
— На всякий случай.
— А еще неподалеку Тучков мост, — добавила мама. — Это тоже замечательно.
— И что Тучков мост?
— Ну как же! Мост через текучую воду. Будут неприятности, настроение плохое, хандра-печаль — медленно перейди по нему на Васильевский остров, может помочь. Только торопиться нельзя — иди медленно и глядя на воду. Если неприятности будут конкретные — гляди на воду, уходящую под мост. Если просто хандра на пустом месте — смотри на то, как вода выходит из-под моста.
— Надеюсь, у меня не будет конкретных неприятностей. А на пустом месте я вообще не грущу.
— А если перейдешь дважды, — добавил папа, — с Петроградской на Васильевский, потом сразу обратно, только по другой стороне, не по той же самой, то враги потеряют твой след. Не навсегда, но на некоторое время точно.
— Хороший мост, чтобы сбить со следа, — подтвердила мама.
Я моргнула.
Посмотрела на родителей.
Лица у них были абсолютно серьезные.
— Хороший мост, чтобы сбить со следа?
— Ну да. Очень хороший. Там под водой не просто источник. Там портал. Наткнулись в середине прошлого века, когда строили мост. Портал запечатан, но что-то, видно, просачивается, — пояснила мама. — Лучше тебе знать. На всякий случай.
Тогда я мельком подумала, что в последнее время мама и папа постоянно поминают «всякий случай». Потом я представила, что у меня есть дочь, которую придется оставить одну-одинешеньку в чужом городе, и поняла, что мне тоже было бы страшно.
Родители провели в подвале дома мудреный и не особо приятный ритуал, во время которого мне пришлось пожертвовать примерно с коньячную рюмку своей крови. Кровь быстро впиталась в песок, покрывавший пол подвала, не оставив следа, и ранка на запястье затянулась так же быстро. Папа обрадовался и сказал, что это очень хорошо — настройка прошла успешно.
Еще отец пообещал через год, на восемнадцатилетие, подарить мне машину. А пока велел привыкать к ритму большого города, ближе к весне устроиться на курсы вождения, чтобы сдать на права, а также походить по салонам и автомобильным сайтам и определиться с моделью авто. Водить я и так умела, но здешних дорог побаивалась. Наш поселок находился в отдалении от цивилизации, без машины было никуда, и водить учили с подросткового возраста. Но жизнь в Оленегорске текла размеренно и тихо, все прекрасно знали друг друга. Доброжелательность и предупредительность автовладельцев были нормой. Здесь же все оказалось не так. Я даже решила повременить с покупкой велосипеда. Мне действительно требовалось привыкнуть к большому городу.
Потом отец уехал — дела призывали его на Завод, а мама осталась до моего поступления — она взяла отпуск на это время. Мы успели несколько раз погулять по обожаемому Эрмитажу и по старому городу, посетили несколько театральных постановок, посидели в любимых заведениях и открыли для себя новые, не менее занятные. Неподалеку от моего нового жилища обнаружился грузинский ресторанчик, где готовили вкуснейшие хачапури, — там мы отметили мое успешное поступление в Смольный.
Поступить оказалось несложно. Особенно легко прошел экзамен по магическому обществоведению, на котором я изрядно повеселилась. Я практически без подготовки отбарабанила попурри из речей незабвенного Павла Викторовича, в точности копируя даже его интонации, и, разумеется, получила твердую пятерку.
Впрочем, я и остальные предметы сдала на «отлично».
На следующий день после последнего экзамена уехала и мама. На прощание она взяла с меня страшную клятву, что я буду есть горячее минимум два раза в сутки, не забывая про витамины и продукты, содержащие кальций, и буду звонить домой хотя бы раз в три дня. А в идеале звонить надо было три раза в день, сразу же после приема здоровой и полезной пищи.
— Мам, я не дам себе засохнуть, не волнуйся. Я уже большая.
— Ага, — сказала мама. — Помню я себя в твои годы. Однажды месяц на китайской лапше из пакетов сидела. Не хотела на общую кухню выходить. Кожу себе испортила и волосы. Потом полгода в магической вуали ходила, пока в норму не пришла.
Я с сомнением посмотрела на маму. Кожа у нее была сияющей и полупрозрачной, идеально прямые белоснежные волосы струились шелковым водопадом, ярко-зеленые глаза искрились из-под ровных соболиных бровей.
Мамино изображение можно было смело помещать в книжку про Снежную королеву. Она просто не могла выглядеть ужасно. Никогда и ни при каких обстоятельствах.
А я, хоть и была, как все говорили, копией матери, раскраску унаследовала от папы — серый цвет глаз и бежевые крапинки веснушек. Мои светлые волосы имели папин рыжеватый оттенок и вились крутыми кольцами. Приходилось прибегать к помощи круглой щетки и фена (а в дождливую погоду — и к изрядной толике магии), чтобы они становились прямыми. Мучилась я с волосами страшно. Помню, в двенадцать лет в сердцах обкромсала сама себя хозяйственными ножницами и тут же превратилась в сущий одуванчик — пушистый шар на тонкой ножке. Больше я таких экспериментов не проводила.
Я вздохнула.
— Я другая, мам. Я себе китайскую лапшу позволить не могу. Волосы у меня папины, веснушки у меня папины, глазки у меня тоже папины…
— Чем тебе не нравятся папины глазки? — изумилась мама.
— Прекрасные глазки. Я ими хорошо вижу. Но они серые.
Мама засмеялась.
— Они серебристо-голубые!
— Это они на папе серебристо-голубые, — мрачно сказала я. — А на мне серые.
Мама снова засмеялась.
— Ну-ну, не буду убеждать, что ты у нас красотуля. Видимо, надо, чтобы тебе об этом сказал кто-то другой.
— Видимо, этот «кто-то» будет очень добрым человеком. Но я не унываю, мам. Все-таки камнями в меня на улице не бросаются и на здоровье я не жалуюсь.