Страница 31 из 919
Город Гулливеров.
Несколько раз я пересекала улицу буквально под колесами автомобилей, и, должно быть, немало водителей чертыхалось, когда черная кошка перебегала им дорогу.
Но мне надо было спешить, пока ковен пребывает в уверенности, что все идет по плану.
Я все-таки добралась до Тучкова, и в ту минуту, когда я ступила на мост, позади сверкнула вспышка. Над Невой пробежал рокочущий раскат грома. По спине прошелся порыв студеного ветра. Я шарахнулась к перилам, прижалась к ним боком и затем через силу оглянулась. В том месте, где находился Малый переулок и мой оскверненный дом, в небо уходил столб света. Упираясь в облака, он образовывал наверху, среди акварельно-чернильных разводов, светлый овал какого-то мертвенного голубовато-серого оттенка, и в этом овале проглядывало призрачное лицо Мартина. Его бледные глаза были устремлены вниз и обшаривали землю, клочок за клочком.
Мартин, Мортен, что же ты такое, в отчаянии думала я, распластавшись на асфальте. Наверное, если меня обнаружат, лучшим выходом будет броситься с моста в Неву, чтобы избавить себя от дальнейших мучений.
Но поисковый луч постепенно тускнел — я понадеялась, что злодейские силы истощаются и к тому же искал Мартин совсем не в той стороне.
Убедившись, что колдовство Мартина иссякло, я встала, неумело встряхнулась и упрямо продолжила путь.
Где-то далеко начали бить куранты. Плескались темные волны, волнующий запах речной сырости проникал в ноздри, бодрил и странным образом прояснял рассудок. Когда по мосту проезжал автомобиль, мост ощутимо подрагивал. Казалось, он сейчас развалится, и вместе с его обломками я полечу в тартарары, но такая перспектива меня не слишком пугала — Мартин был страшнее. Беспрестанно двигая туда-сюда ушами-локаторами, я торопливо семенила вдоль ограды.
Мост казался мне бесконечным — видимо, я уже вступила в зону портала, благодаря которому переправа и приобрела свои волшебные свойства. Для магического существа время и расстояние здесь могли исказиться на неопределенную величину.
Впереди показалась компания великанов. Мне они привиделись стадом слонов, неторопливо бредущим на другой берег. Пахнуло пивом, куревом и сладкими девичьими духами — это были обычные люди, поздние гуляки, которые, на свое счастье, не заметили ни вспышек молнии, ни страшных бледных глаз, вперившихся в ночные улицы и проулки.
Зато они заметили меня.
— Ай, смотрите, кто это? Кошка! — раздался сверху звонкий голос. — Фу, страшная какая!
— Где, где? — подхватили юношеские голоса.
Я прижала уши и помчалась вприпрыжку мимо колонноподобных ног.
— Да где кошка-то? — спрашивали позади. — Ты чего, Наташка? Глюк словила?
— Да была кошка, была, черная, тощая, страшная! — оправдывалась уже оставшаяся позади Наташка. — Уши как у летучей мыши! Я сначала даже не поняла, кто это…
Сзади кто-то что-то сказал иронически, и компания взорвалась беззаботным смехом.
Черная.
Тощая.
Страшная.
Слава богу. Инверсионное заклинание удалось на славу. Этот портрет совершенно не соответствовал внешнему облику Снежинки. Самым убедительным оказалось слово «страшная». Никто и никогда не смог бы назвать хорошенькую Снежку страшной. А дома на видном месте осталась стоять фотография, где я валяюсь на диване в петербургской комнате и читаю книжку, а рядом белоснежная упитанная кошечка мягкой лапой ловит солнечный зайчик, прыгающий по страницам. Этот снимок сделала мама прошлым летом, как раз перед отъездом в Оленегорск…
Я подумала о родителях.
Они уже сегодня будут здесь. Должны быть. По длительному молчанию моего телефона станет ясно, что произошло неладное. Наверное, первое, что они сделают, — попросят Левиафана связаться со Снежинкой. Когда и Снежинка не отзовется, они точно поймут, что со мной случилась беда. Я вдруг представила, как родители входят в комнату, где пол и стены залиты кровью их дочери, и мне снова стало дурно… Следом возникла картина: одинокая неприкаянная душа Снежинки летит в пространстве — неотвратимо удаляется, как космонавт с оборванным тросом, падающий в бесконечность… Мне стало совсем тяжело. Острое горе сжало горло, и я почувствовала настоятельную необходимость остановиться и выплакаться.
Но я продолжала бежать.
Об этом я подумаю завтра, твердила я классическую формулу всех горемык, попавших в беду и спасающих свою шкуру, завтра я позволю себе все; если захочу, я буду, не стесняясь, выть и царапать землю, а пока — беги, кошка, беги!
Справа мелькали ровные одинаковые прутья решетки. Краем глаза я отслеживала их мельтешение и через некоторое время ощутила, что начинаю впадать в какой-то транс.
Снова сверкнула молния — почти над головой. Посмотрев вверх, я припала животом к асфальту, потому что небесный просвет, в котором вновь призрачно маячило лицо Мартина, переместился и был практически над Тучковым.
У меня возникло острое предчувствие, что меня сейчас обнаружат, и это предчувствие было абсолютно, абсолютно невыносимым.
Воля, толкавшая меня вперед, ослабела, лапы подкосились. Я упала на асфальт, сжалась в комок, зажмурилась, чтобы не видеть страшных бледных глаз, висящих надо мною, и начала бредить на анималингве какую-то собственноручно слепленную, корявую, всю кривую, и косую, и совершенно сумасшедшую мольбу, обращенную к тому мифическому существу, благодаря которому и существовал этот портал.
— Ты, огромный, стозевный, стоглазый, стомудрый, невидим ты, но я все равно чувствую, что ты есть, помоги мне. Я растерта как пыль между пальцами, я ничто, я кварк твоего мира, я распадусь, разрушусь прежде, чем закончится твой вдох, но все равно помоги мне. Я была глупа и связалась с теми, к кому и подходить нельзя было; меня предупреждали — я не слышала, меня отговаривали — я не внимала, а теперь прошу: помоги мне. Своей беспечностью я подвела всех — и теперь заперта в чужом теле, как и ты заперт в нашем мире. Помоги мне, а я больше никогда не попадусь в эту ловушку, никогда больше не буду верить и подставлять горло для укуса; нет больше места для любви в сердце моем, я никогда не полюблю, и, даже если вырвусь из этого плена — клянусь, никогда больше не буду ходить беззаботно по краю трясины… никогда больше… никогда больше… никогда…
Бессвязные обещания изливались бесконтрольным потоком, пока я не осознала, что вокруг царит тишина.
Я приоткрыла один глаз и скосила его наверх.
Никаких грозовых чернильных разводов, никаких страшных ликов — низкий туман нависал в метре надо мной, безмятежный, будто он образовался над озером в лесной глуши, а не в центре большого города.
Я открыла второй глаз и тревожно подвигала ушами вперед-назад.
Тишина.
Проезжая часть была пуста. В этом измерении ни один автомобиль не осквернял своим прикосновением гладкое новенькое покрытие.
Меня услышали?
Раньше мне непременно стало бы стыдно за этот истерический припадок — по-другому и не назовешь, но теперь я ровным счетом ничего не почувствовала.
Белое свечение разливалось справа от меня — за оградой, над водами Невы. Я поднялась, пошатываясь, встала передними лапами на камень и просунула голову между прутьями.
Из-под воды медленно поднималось к поверхности что-то огромное, круглое как блюдо, сияющее электрическим светом, с темным пятном в середине. По поверхности воды во все стороны побежали сверкающие блики-скобки. Круг так и не вынырнул на поверхность, а замер, покрытый тонким подвижным слоем воды — вода была похожа на зеленый чай. Усилился запах — смешанный дух речных водорослей, мокрого песка, маленьких ракушек, тощих живучих рыбешек и чего-то еще, что я уже начала ощущать кошачьим обонянием, но пока еще не могла узнать.