Страница 121 из 919
(Мысль о болезни внушила Чудовищу я. У меня возникало много фантастических версий относительно его состояния, но эта была самой простой. Я рассказала, что нашла его здесь совершенно больным, в беспамятстве, а теперь он постепенно выздоравливает. Пока хватало и такого примитивного объяснения.)
— Тогда садись и слушай. Жил-был один Герасим…
— Измуму? — уточнил Чудовище, присаживаясь рядом.
— Да, Герасим Измуму. Фамилия такая. Однажды в студеную зимнюю пору…
— Студеную зимнюю пору… — зачарованно проговорил вслед за мной Чудовище.
— Да, это когда холодно и с неба падают белые пушинки, тоже холодные…
— Холодные белые пушинки… не помню… не помню…
— Еще вспомнишь, — утешила я его, — какие твои годы. Так вот. Однажды пошел этот Герасим в магазин… за пирожками…
— В магазин?
— В такой дом, где стоит много холодильников — для тех, у кого в собственном дому нет этой полезной вещи. Не всем так повезло, как тебе. И работают эти холодильники не на силе мысли, а на силе денег — это такие волшебные штуки, которые…
— Я знаю, — перебил Чудовище и небрежно взмахнул рукой, — деньги — это неинтересно.
Да? Ну-ну.
— …И пошел Герасим в магазин. А дорога его лежала через лес… Лес помнишь?
Чудовище задумался.
— П-помню… — с запинкой сказал он и округлил глаза: — Он что, пошел через лес один? Без охраны? Без… свиты?
Интересные леса ты помнишь, подумала я.
— Конечно, один. Откуда у Герасима свита?
— А Герасим… он кто был?
— Он был дворник. Это тот, кто двор убирает, примерно как ты сейчас. Только за деньги. В отличие от некоторых, Герасим считал, что деньги — это интересно.
— Он что, был… — Чудовище долго морщил лоб, я ждала. Нужное слово ускользало от Чудовища, в раздражении он начал дергать себя за оставшийся рог (рог шатался, как молочный зуб у ребенка) и наконец произнес: — Простолюдин?
О как. Становится все любопытнее. Какие мы слова знаем. Это тебе не «пыш-пыш», это социология.
— В общем, да. Можно сказать и так. Простолюдин. Он же двор подметал.
Чудовище долгим взглядом посмотрел на метлу в своей руке, размахнулся вдруг и отбросил ее далеко в сторону.
Я поморгала.
— Дальше рассказывай, — как ни в чем ни бывало сказал Чудовище.
Я снова поморгала.
— А-а-а… Ну да. Пошел Герасим через лес. Шапку надел… теплую, красную… корзину взял, да и пошел себе. Пирожков очень захотел. И маслица.
— Странный этот Герасим. Ради пирожков и маслица отправиться на верную смерть?
— Лес был не такой опасный, а Герасим… Герасим к тому же был могучим колдуном. Вот такой непростой парень — дворник, простолюдин и колдун всея деревни.
— Так не бывает. Или колдун, или простолюдин.
Я слегка разозлилась. Раньше лапша, которую я наловчилась вешать на уши Чудовищу, не подвергалась критическому разбору. Вспомнить хотя бы кошмарную ахинею про лосей, любителей носить обувь и мыть копыта по вечерам. И ничего, повторила на бис раз десять. По заявкам радиослушателей.
Мой хвост начал подергиваться из стороны в сторону.
— А вот и бывает.
— А вот и нет.
— А вот и да.
— А вот и нет.
Я покосилась на Чудовище.
Он откинулся назад, опершись на руки, и смотрел, как с севера на юг движутся распластанные по небу тучи.
На тонких губах — уже почти человеческих — змеилась ухмылка, горбоносый пятнистый профиль принадлежал кому-то другому, незнакомому и недоброму.
Похоже, впереди меня ожидают нелегкие времена.
— Мне дальше рассказывать, или как? — спросила я.
Чудовище живо повернулся, и неприятное выражение стерлось с его лица. Я снова увидела знакомые круглые глаза.
— Ты сердишься? Но мне так кажется, я не знаю откуда. Прости меня!
Я смягчилась.
— Ладно, проехали. И вот идет себе Герасим, идет, корзиной помахивает и вдруг слышит крики о помощи. Герасим, конечно же, поспешил в ту сторону…
— Зачем?
— Как это зачем?! Он поступил, как на его месте поступил бы любой нормальный человек.
— Но это же была ловушка?
— Нет, не ловушка! Так что Герасим — молодец.
— А вдруг это была бы ловушка? — не унимался Чудовище. — Тогда он не был бы молодец.
Ладно, подумала я, сейчас я покажу тебе, кто здесь молодец и вообще царь природы.
— Значит, так. У этой истории есть два конца. В одном Герасим был мудр и осмотрителен. Он услышал крики, но подумал, что это ловушка, и поступил правильно — пошел спокойненько дальше.
Чудовище довольно ухмыльнулся, я продолжила:
— Во втором варианте Герасим пошел на крики, оказался на берегу реки и увидел, что пятеро магов — злой колдун и четыре ведьмы — нападают на одну кошку. Они хотели ее утопить… в проруби. Кошка отбивалась, но силы ее были уже на исходе. Тебе какой конец рассказывать?
Я сидела на крыльце, щурилась вдаль и улыбалась кошачьей улыбкой.
Чудовище потерянно молчал.
Я его не торопила, я наслаждалась моментом и боролась с желанием заурчать.
Молчание длилось долго. Картина маслом называлась «Гордость и предубеждение».
Потом Чудовище спросил:
— А эта кошка была такая же умная и красивая, как ты?
Ход конем. «Почему мне до сих пор не доложили, что ты уже вырос?» — вспомнилось мне шварцевское, из «Золушки».
Урчание вырвалось само собой. Сказал бы кто-нибудь полгода назад, что я буду радоваться из-за того, что кто-то высоко оценил мою кошачью стать… У меня вдруг мелькнула дикая мысль: если б мы с Чудовищем жили в обычном мире, наверное, он таскал бы меня на кошачьи выставки — в качестве участницы. Интересно, мне бы там что-нибудь присудили? У меня уши такие большие… а вдруг я породистая?
Бред. Я потрясла головой и прервала урчание.
— Ладно, хитрюга. Слушай. Герасим заступился за кошку, произошла эпическая битва. Герасим очень ловко применял заклинания… ну и корзиной тоже ловко размахивал.
Далее я в красках обрисовала бой между пятью коварными магами и благородным спасителем кошки. На помощь Герасиму пришли бобры и лоси, на стороне злыдней выступили дятлы и необыкновенно свирепые существа — внутренние тараканы. Сражение длилось три дня и три ночи, преимущество переходило то на одну сторону, то на другую. Кошка была черной масти и ушастая, главный негодяй имел золотые кудри и голубые глаза, у Герасима обнаружились закрученные рога. Один рог Герасим потерял в процессе битвы, и это придало дополнительной мужественности его облику. Шрамы вообще украшают мужчину, а потеря рогов — в особенности.
Чудовище слушал меня, приоткрыв рот.
Увлекшись, я бегала по крыльцу, падала, вскакивала, прыгала и, кажется, ходила на задних лапах. Когда Герасим наконец-таки одолел врагов, я даже почувствовала, что запыхалась.
— Когда Герасим всех победил, он запихнул злых магов в мешок — вместе с их внутренними тараканами — и закинул мешок на Луну. Помнишь, мы с тобой пятна на Луне видели? Вот. Это они натоптали. А потом он снял с себя красную шапку, положил на дно корзины — чтобы было помягче, и усадил туда спасенную кошку. Герасим назвал ее Мяу-Мяу, отнес к себе домой, и жили они долго и счастливо. Герасим очень хорошо относился к Мяу-Мяу, уважал ее, баловал: кормил вкусно, гладил, играл с ней и все такое… Потому что мы навсегда в ответе за того, кого не дали утопить в проруби. Так родилась народная поговорка «Люблю тебя, как Герасим Мяу-мяу». Все.