Страница 101 из 919
Разумный совершеннолетний человек, каковым я начала считать себя с сегодняшнего утра, испарился, едва я переступила порог «Елисеевского». Сначала я долго фланировала вдоль прилавков, глазея на витрины, декорированные таким образом, что провизия становилась произведением искусства, потом посидела под гигантским ананасом в центре зала, где взяла себе молочный коктейль с ананасовым же мороженым. Когда коктейль подошел к концу, я с удовольствием похрюкала через трубочку, возя ею по дну высокого стакана. Затем я снова побродила по кондитерскому отделу и в результате не удержалась — набрала всего понемножку. И вовсе не потому, что так уж любила сладости, — они выглядели так мило, что сами по себе могли служить украшением стола.
Когда я вышла из дверей «Елисеевского», кто-то вдруг дернул меня за рукав.
— Барашек! — услышала я голос Ксении и, обернувшись, увидела всю компанию: Ксению, Люду, Аню и Ангелину. И Мартина, понятное дело, тоже.
Встреча была нежданной. Я уже настроилась на штиль со Снежинкой, а ведьмы Мартина обычно общались в стиле «буря и натиск». К тому же я совершенно не понимала, что про меня думает Мартин. Действительно ли он поверил, что я не отталкивала его?
Честно говоря, я и не хотела видеть его до разговора с родителями. Странности внезапно стали казаться мне опасными. А что, если я причиню ему реальный вред?
Я растерянно поздоровалась с ведьмами и, мысленно съежившись, бросила на Мартина виноватый взгляд.
Он изменился. Выглядел Мартин как человек, недавно перенесший тяжелейший грипп: впалые щеки, голубые полукружья под глазами, которые на осунувшемся лице стали казаться еще больше. Какой-то он стал… прозрачный… Болел? Не мог же он до такой степени переживать нашу размолвку… или мог? И как теперь себя вести?
Но тут Мартин улыбнулся — едва заметно, краешками губ… глаза его были грустны и серьезны, но ведь он мне улыбнулся!
У меня отлегло от сердца. Действительно, если бы он сердился, Ксения не стала бы меня окликать: при всем своем уме и шарме она слушалась Мартина как хорошо выдрессированная овчарка.
Может быть, робко подумала я, все еще можно исправить? То, что произошло две недели назад, — нелепица, бред, какое-то идиотское стечение обстоятельств… Неправда, что у нас нет времени. Мне просто нужна помощь родителей, и скоро все разрешится.
От этих мыслей меня отвлекла Аня, заглянувшая в один из пакетов.
— О! Барашек затарился шампанским! — весело воскликнула она. — А закусывать будет шпротами? Мадемуазель знает толк в извращениях! По какому случаю шикуем?
Мне ничего не оставалось делать, как признаться, что у меня день рождения.
— Вау! — завопили все, даже обычно молчаливая Люда.
— И сколько нам стукнуло?
— Восемнадцать.
Все снова закричали «вау!», и я, смущаясь, поспешила добавить:
— Но я не праздную. Только чуть-чуть шампанского — вечером, дома.
Теперь раздалось дружное «фу-у-у!».
— Ты сошла с ума, — прокомментировала мой лепет Ксения. — Встречать восемнадцать лет в одиночестве — как это глупо и бессмысленно!
Я хотела было возразить, что вовсе и не в одиночестве, но смолчала. Ни у кого из них не было фамильяра, вряд ли они смогли бы понять, как нам со Снежинкой хорошо вместе.
— Эх, где мои восемнадцать… — мечтательно протянула Аня, будто была глубокой старушенцией. Затем она окинула меня внимательным взглядом и с возмущением произнесла: — Нет, вы только посмотрите на нее! Наверняка она и вечером будет в таком же виде.
— А в каком таком виде?.. — пробормотала я. — Нормальный такой вид… Майка, джинсы — все почти новое… И чистое.
— И снова эти тапочки! — скривившись, сказала Ксения. — Барашек! Я ненавижу твои тапочки!
Дались им всем мои тапочки, подумала я, вспомнив, что Снежинка говорила мне то же самое.
Люда вдруг сказала:
— Ксюнь, ну сделай из Барашка человека, ты же можешь!
Все оценивающе посмотрели на меня. Мартин тоже посмотрел, и под его долгим взглядом я почувствовала себя как на раскаленной сковородке.
— Сегодня вечером Данимира должна быть самой красивой, — негромко произнес Мартин, и Ксения сразу же задумчиво прищурилась, как она обычно делала перед тем, как произвести какой-нибудь особо замысловатый колдовской пасс.
Я испугалась. В воображении немедленно нарисовалась живая картина, как на меня накидывают магическую вуаль, такую же яркую, как у Гели, и превращают в раскрашенную куклу.
— Я не хочу вуаль, — поспешила сообщить я. — Не надо, мне и так нормально!
Ангелина взглянула на меня с холодком, будто прочла мои мысли, а остальные ведьмы засмеялись.
Ксения, усмехаясь, обронила:
— Не дрожи, Барашек, обойдемся без вуали. Пойдешь с нами — и сегодняшним вечером будешь самая красивая.
Как захотел повелитель, мысленно продолжила я. Иногда рабское подчинение Ксении вызывало во мне ощутимое раздражение. Как будто она предложила Мартину свою идеальную внешность, свой яркий ум и, обнаружив, что ничего этого ему не надо, пыталась теперь привязать его к себе другими узами — жалкими, но липкими, которыми послушный раб привязывает к себе тщеславного господина.
Я пыталась убедить себя в том, что мне просто обидно за Ксению, умницу и красавицу, но в глубине души я знала, что это раздражение — не что иное, как ревность. И Мартин, и Ксения неоднократно и как бы невзначай пытались донести до меня мысль, что между ними нет ничего плотского, но мне постоянно мерещилось, что их связывает нечто большее, чем дружба.
Мартин молча отобрал у меня пакеты, чтобы уложить все в свой рюкзак. Когда он коснулся меня рукой, я напряглась, подсознательно ожидая электрического разряда, но ничего не произошло. Прикосновение как прикосновение. Теплое, сухое и, надо сказать, снова приятное. От этого чувствования мысли в голове пошли карусельным кругом. Ксюша и компания могли затащить меня хоть в ад — я думала о другом.
Тем временем Ксения и Анна подхватили меня под руки и повлекли за собой.
Мы пролетели пол-Невского (по дороге ведьмы выспрашивали меня о каких-то пустяках, я так же пустячно отвечала), свернули на другую улицу и потом свернули еще пару раз. В конце концов наш ход замедлился у некоего угрюмого с виду палаццо. Его первый этаж был облицован серыми, грубо обтесанными камнями, а гранитные ступени вели к высоким дверям. Двери эти выглядели чудно: глубоко утопленные в тело здания, они были совершенно неприметны со стороны, но при внимательном обозревании оказались воплощением респектабельной классики — тяжелые, дубовые, цвета старого янтаря, потемневшие от времени и петербургской непогоды. Витражная расстекловка была строга и в то же время изящна, массивные бронзовые ручки изображали бойких саламандр, навсегда застывших в стремлении вскарабкаться по вертикали. За стеклом маячила фигура — некто в фуражке и форме, похожей на адмиральскую.
На гладком фризе над дверьми блеснули тусклым золотом буквы: «Торговая галерея „Элизиум“».
Честно говоря, я была немного разочарована.
Магазин?..
Таинственное путешествие заканчивается в магазине?
Я только что была в одном из самых красивых магазинов города, меня трудно будет чем-либо удивить, да и вообще я не испытывала особой приязни к подобному времяпровождению. Дома, в Оленегорске, я заказывала одежду через интернет, а раз в год мама брала меня с собой в Милан. Там, в центре города, в небольшом живописном переулке, в кривом домишке с облупившимися стенами уже лет триста располагалась «Модная лавка Боттичелли», владельцем которой был мамин знакомый гном. В лавке нас провожали в затемненную демонстрационную комнату, усаживали в мягкие кресла, приносили нам чай или кока-колу со льдом и пирожные для меня. Затем длиннобородый сеньор Боттичелли щелкал пальцами, в центре комнаты возникала подсвеченная область, в которой и появлялись всевозможные наряды, вернее, их проекции. Искусство хозяина лавки славилось в магическом мире: проекции отличались реализмом, любую вещь можно было взять в руки и даже померить. Мама выбирала понравившуюся ей одежду — как правило, скромно выглядящую, но безукоризненного покроя, — а через пару недель в Оленегорск приходила посылка с покупками, теперь уже в материальном воплощении.