Страница 46 из 95
У меня никого не было, и я не осознавала, насколько одинокой была моя жизнь, пока не попала в «Rapture».
Может, поэтому из меня всё это и вырывается? Потому что раньше мне некому было рассказать? Потому что я никому не могла признаться, что жила с самовлюбленным чудовищем, которое так отвратительно со мной обращалось?
— Мое левое плечо много раз было вывихнуто, и я никогда не проходила физиотерапию. Так что я не могу поднять руку выше и не могу поднимать тяжёлое над головой. Но я просто возьму стремянку…
— Нахуй стремянку. Кто вывихнул… дай угадаю, твой дерьмовый папаша?
Я снова облизываю губы и отрывисто киваю.
— Если я его злила, он хватал меня за руку и выкручивал её за спину. Сильно.
Роум отходит от меня на несколько шагов, потом оборачивается.
— Что еще?
Я хмурюсь.
— Что ты имеешь в виду?
— Я хочу знать абсолютно все, что он с тобой сделал. Я видел синяки. Теперь знаю про плечо. Что еще, Элоиза?
— У меня на пояснице шрам. — Роум рычит. — От ножа. Но в основном это были пощечины. Иногда он бил меня, а когда я падала, пинал по ребрам. Это ты и видел. Уже почти прошло и больше не болит.
— Что-нибудь еще?
Я тянусь к нему, беру за руку, и слегка сжимаю, прежде чем вернуться на свое место за кухонным столом и заняться пастой.
— В основном, это было психологическое насилие. Я видела, как пытали мужчин, как их резали, как они истекали кровью, и все такое.
— Когда он начал так с тобой обращаться? — его голос звучит жестко и низко.
— Я была маленькой, —сдуваю прядь волос с лица, вспоминая. Это началось незадолго до смерти моей мамы. — Лет в восемь-девять.
— Черт, — шепчет он.
— Да, некоторые девочки ходили на танцы, и я видела, как мужчины теряли пальцы. Он никогда не заставлял меня делать это, но только потому, что сам получал от пыток удовольствие. Он всегда говорил, что моя идиотка-мать так и не родила ему сына, поэтому у него нет законного наследника, и я должна стать им. Но давай честно: я бы ничего не унаследовала. Женщины не становятся донами. Тот, за кого он заставил бы меня выйти замуж, взял бы на себя управление семьей. Ему просто нравилось причинять мне боль. Наблюдение за тем, как умирают люди, разрывало меня на части, пока я не стала подростком, и тогда я научилась отключать свой мозг и абстрагироваться.
Я качаю головой, пока вручную смешиваю яйца и муку. Это моя любимая часть. Обожаю пачкать руки на кухне.
— Почему мы начали говорить об этом? — спрашиваю, нахмурившись.
— Ты сказала, что предпочитаешь этого не видеть, — напоминает он.
— Ах, да. Ты можешь говорить мне, что ты плохой человек, что, когда ты не со мной, ты занимаешься наркоторговлей, отмыванием денег или чем-то еще в этом роде. И из-за этого гибнут люди, потому что они глупы, вероломны и принимают неверные решения. Но если тебе все равно, то я лучше буду работать в твоем замечательном баре, готовить на этой великолепной кухне и быть с тобой всякий раз, когда смогу. Только, пожалуйста, будь осторожен.
У меня сложилось впечатление, что Роуму важно, чтобы я прямо говорила, чего хочу. Для меня это в новинку, и, возможно, для такого человека, как он, я всего лишь новая блестящая игрушка, которую он в итоге выбросит, несмотря на все его слова. Но гнев, который я видела в его глазах из-за того, что сделал мой отец? Я не могу отрицать, что это было приятно. Я знаю, что Роум тоже жестокий человек, и всё, на что я могу надеяться — что он держит слово и что ему можно доверять.
Я никогда не встречала мужчину, которому могла бы доверять.
Это его дом, его мир, а значит, и его правила, но я надеюсь, что он будет уважать мои, пока я здесь.
— У меня есть два правила, Роум: никогда не поднимай на меня руку. И если собираешься трахать других женщин, делай это скрытно. Для меня это принципиально.
Он подходит ко мне и обхватывает мое лицо ладонями.
— Ты со мной, а значит, ты в опасности. С этим ничего не поделать. Я бы ушел из этой жизни, если бы мог, но не могу.
— Я знаю.
— Но со мной ты всегда в безопасности. Есть причины, по которым для меня важно, чтобы ты была в безопасности. Никто никогда не поднимет на тебя руку в гневе. Если только смерть не постучится в нашу дверь, я сделаю всё, чтобы тебе больше никогда не пришлось видеть кровь. Но мне нужно знать, что если вдруг что-то случится, ты сможешь защитить себя, если я не смогу до тебя добраться.
— Я умею стрелять и немного владею самообороной. Не идеально, но… врезать по лодыжке или заехать коленом по яйцам — с этим у меня всё отлично.
Его брови взлетают вверх.
— Люди моего отца вели себя слишком дружелюбно.
— Черт.
— Я не хрупкая фиалка, — ухмыляюсь и приподнимаюсь на цыпочки, собираясь его поцеловать, но всё равно не дотягиваюсь, а руки в липком тесте для пасты. — Эй, наклонись.
— Не сейчас. Тот второй момент про измены? Это не случится. Я не хочу никого другого, и если я беру на себя обязательства, то всерьёз.
— Прошло всего несколько дней, Роум, — я качаю головой, но он крепко держит меня. — Серьезно, прошло совсем немного времени. Возможно, у нас ничего не выйдет.
— Неважно, сколько времени прошло. Я знаю. У нас обоих больше никогда никого не будет.
Я прерывисто вздыхаю, прежде чем он дважды касается моих губ своими и отстраняется.
— Ты невероятная, Элоиза.
— Нет, — я возвращаюсь к тесту. — Я просто результат того, через что прошла.
— Невероятная, — он проводит рукой по моему хвосту и целует в висок. — Мне нужно поработать в кабинете.
— Хорошо.
Я улыбаюсь ему вслед, пока он выходит из кухни. Когда тесто готово, снова мою руки и пишу Скарлетт.

На экране появляются точки, пока я открываю холодильник, достаю бутылку воды, открываю ее и делаю большой глоток.

Я ухмыляюсь и отвечаю.




К тому времени, как Скарлетт пишет, что уже внизу, я готовлю пасту в кипящей воде и ставлю брауни в духовку.
Открываю входную дверь и улыбаюсь охраннику.
— Привет, моя подруга Скарлетт внизу. Не могли бы вы проводить ее наверх?
— Конечно, — отвечает он, и я закрываю дверь.
Подхожу к кабинету и вижу, что Роум что-то печатает на клавиатуре.
— Иди сюда, Светлячок,— говорит он, не поднимая на меня глаз.
Я послушно обхожу стол, и в следующую секунду уже сижу у него на коленях, а он целует меня так, будто от этого зависит его жизнь.
Боже мой, этот мужчина умеет целоваться.
Он мастер. Его губы мягкие, но требовательные. Язык — ровно такой, как нужно: он исследует мой рот, не пытаясь задушить.
Когда я наконец отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха, спрашиваю:
— Что это было?
— Хотел сделать это с тех пор, как проснулся в постели один, — говорит он, проводя костяшками пальцев по моей щеке.
— В следующий раз, когда я буду слишком многословной, просто заткни меня поцелуем.
— Ни за что, — он трется носом о мой. — Мне нравится, когда ты со мной разговариваешь, детка.
Хорошо, потому что я не могу перестать рассказывать ему обо всем.
— Скарлетт уже поднимается, — сообщаю ему. — Просто хотела предупредить тебя.
Он смотрит на часы, потом хлопает меня по заднице и помогает встать.