Абсолютная высота

– Вы называете человеческие эмоции помехами, – наконец произнес он. Его голос звучал ближе. Он, должно быть, наклонился вперед, к перегородке. – Интересно. А что вы тогда называете тем, что случилось со мной при взлете? Сверхпомехой?

Аня сглотнула. Призрак его страха снова прошелся холодными пальцами по её позвоночнику. Она видела на радаре, как зона турбулентности приближается. Через пару минут их ждала небольшая тряска. Идеальный момент.

– Я называю это иррациональным страхом, – сказала она. – Сильным биологическим импульсом, не имеющим под собой логического обоснования в данной ситуации. Самолет – самый безопасный вид транспорта. Вероятность катастрофы ничтожна. Ваш страх – атавизм. Как боязнь темноты. Он не полезен. Он лишь мешает.

– Мешает вам, – уточнил он. И в его голосе впервые прозвучала нечто, похожее на живой интерес. Не холодный, а острый, заинтригованный. – Потому что вы его.. чувствуете. Не так ли?

Сердце Ани упало. Он догадался. Не обо всем, конечно. Но о главном – о её гиперчувствительности.

В тишине кабины, пока самолёт набирал высоту, Аня подумала о матери – той, чья боль первой проникла в неё, как вирус. После смерти отца мама заперлась в себе, её грусть была как свинец в Аниной груди, тянущий вниз. "Я чувствую тебя, мама," – шептала Аня ночами, прижимаясь к двери её комнаты, но ответом была только тишина, громче любого крика. Это научило её: чужие эмоции – цепи, но и якорь. Без них она была бы пустой, как небо без звёзд.

– Я хорошо читаю людей, – буркнула она, пытаясь отшутиться. – Это часть старой работы.

– Нет, – отрезал он. Его голос был теперь совсем близко. Он стоял в дверном проеме кабины, нарушая все правила безопасности. Его фигура заслонила свет из салона. – На взлете вы вскрикнули. В тот самый момент, когда страх достиг пика. Не от неожиданности. Вы.. сжались. Как будто вам стало физически больно.

Аня не оборачивалась. Она смотрела вперед, на сгущающуюся перед ними пелену высококучевых облаков. Её ладони вспотели.

– Вернитесь на место и пристегнитесь, мистер Брандт, – сказала она, и её голос прозвучал жестко, по-командирски. – Мы входим в зону турбулентности.

Он не двинулся с места. Он изучал её профиль, сжатую челюсть, быстрые движения глаз по приборам.

– Вы боитесь не за мою безопасность, – тихо сказал он. – Вы боитесь меня. Или того, что я в вас вызываю. Что это, фрау Морель? Эмпатия в гипертрофированной форме? Неврологическое расстройство? Или..

Самолёт тряхнуло, как телегу на булыжной мостовой, и Леон, потеряв равновесие, схватился за косяк – его пальцы впились в пластик с хрустом, отдающимся в Аниных костях. Волна паники ударила в неё остро, как нож в живот: тошнота подкатила к горлу, холодный пот проступил на спине, стекая липкими ручьями, а колени ослабли, дрожа от чужого ужаса. Это был не её страх – он был его: животный, первобытный, пахнущий старым потом и окисленной медью, сжимающий лёгкие. Аня резко обернулась, её лицо исказилось гримасой: боль жгла в мышцах, как электрический разряд, а в ушах звенело эхо его прерывистого дыхания. "Пристегнуться! Сейчас же!" – прошипела она, и её глаза горели яростью, смешанной с агонией, – его страх впивался в неё, как когти, разрывая ткань души. Леон замер, глядя на неё расширенными глазами, и в этот миг Аня почувствовала узнавание: его боль отражалась в ней, как в зеркале, теплая и жгучая, проникающая в каждую клетку. Самолёт тряхнуло сильнее, и она отвернулась, хватаясь за штурвал, чувствуя, как его паника смешивается с её собственной – солёный привкус слёз на губах, дрожь в пальцах, как от лихорадки. Это была не война – это была синхронность, интимная и разрушительная, где их тела говорили на языке, который слова не могли передать.

Он видел не просто раздраженного пилота. Он видел человека в агонии. И в этот миг, сквозь привычную пустоту, в нем что-то дрогнуло. Не понимание, но инстинктивное узнавание. Он видел боль. Настоящую, физическую. И эта боль, казалось, была отражением его собственной, внутренней, которую он давно похоронил.

Самолет снова тряхнуло, сильнее. Леон, не говоря ни слова, отступил в салон и молча пристегнулся. Его лицо снова стало маской, но внутренний лед дал глубокую, звонкую трещину.

Аня, дрожа от адреналина и чужого, впившегося в неё страха, развернулась к штурвалу, отключила автопилот и взяла управление на себя. Её руки работали быстро и точно, выводя машину на более спокойный слой. Она чувствовала каждую болтанку всем телом, но теперь это была её боль. Реальная. От тряски. От напряжения мышц. Она цеплялась за эту реальность, как утопающий за соломинку.

Через десять минут они вышли из облаков. Самолет снова летел плавно. Солнце заливало кабину ярким светом.

В салоне царила тишина. Но это была уже другая тишина. Напряженная, насыщенная невысказанными вопросами и осознанием, что между ними существует некая невидимая, болезненная связь. Он – ходячая пустота, наполненная призраками страха. Она – ходячий сейсмограф, регистрирующий каждое его подземное толчок как собственное землетрясение.

Леон смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу заснеженные пики. Его мысли, обычно холодные и логичные, метались, пытаясь найти рациональное объяснение. И не находя его.

Аня смотрела вперед, на приближающийся Цюрих. Ей оставалось терпеть всего полчаса. Полчаса этой невыносимой близости. Но где-то в глубине души, в том месте, куда она боялась заглядывать, уже зародился леденящий ужас от понимания: этот полет – не случайность. Это начало. И конца этому не будет, пока один из них не разобьется вдребезги.

Глава 3

Солнечный свет, хлынувший в кабину после выхода из облаков, был обманчивым. Он освещал приборную панель, заливал теплом руки Ани на штурвале, но не мог прогнать ледяное эхо, оставшееся в её нервной системе. Каждый мускул был напряжен, будто готовился к новому удару. Она ощущала его присутствие за спиной с болезненной остротой, как будто у неё между лопаток находился незримый, но сверхчувствительный орган, настроенный исключительно на Леона Брандта.

Он не издавал ни звука. Но его тишина была теперь иной. Раньше это была тишина вакуума, космической пустоты. Теперь же она напоминала тишину лаборатории, где проводят деликатный и опасный эксперимент. Она чувствовала на себе вес его аналитического, беспощадного внимания. Он не просто сидел там. Он изучал её.

Аня сосредоточилась на приборах. Высота 8500 метров. Скорость 280 узлов. Запас топлива, давление в гидросистемах, температура масла – всё в зеленой зоне. Она мысленно проговорила каждое значение, как мантру, пытаясь отгородиться от салона стеной из цифр и фактов. Но её периферийное восприятие, та самая проклятая гиперчувствительность, фиксировало каждую микро-деталь, исходящую от него.

Она чувствовала едва уловимое движение его глаз, скользящих по интерьеру салона, по переплетению тросов за обшивкой, по её затылку. Это ощущалось как легкое, настойчивое давление в точках, куда падал его взгляд. Она чувствовала микронапряжение в его теле – не страх сейчас, а собранность, предельную концентрацию хищника, выслеживающего добычу. От этого исходил холодок, словно от приоткрытой дверцы морозильной камеры.

– Фрау Морель. – Его голос в наушниках был теперь тише, но от этого не менее пронзительным. Он звучал как ультразвуковой скальпель.

– Да, мистер Брандт? – её собственный голос прозвучал хрипло. Она откашлялась.

– Вы принимаете лекарства.

Это не был вопрос. Это был вердикт.

Аня почувствовала, как холодеет кожа на лице. Её взгляд машинально метнулся к боковому карману её летной куртки, где лежал плоский пластиковый контейнер с таблетками. Сильнодействующий миорелаксант и мягкий транквилизатор, которые прописал Хофман. «Для купирования психосоматических реакций при перегрузке», – говорил он. Она принимала одну перед особенно сложными рейсами или походами в людные места.

Конец ознакомительного фрагмента.

Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.