Сделка равных

— Вильгельм! — воскликнула она с интонацией, в которой нежность и насмешка были тщательно перемешаны. — Какой сюрприз! Я уж решила, что вы променяли мой скромный вечер на Баши-парк.

— Салли, вы же знаете, что я скорее пущу ко дну весь средиземноморский флот, чем пропущу ваш бал, — герцог наклонился и поцеловал ей руку с грубоватым шармом, который, я начинала понимать, был его фирменным оружием. — Позвольте представить мою спутницу, леди Катрин Сандерс.

— Леди Сандерс, — она протянула мне руку, и пожатие её было коротким, как рукопожатие биржевого маклера. — О вас говорит весь Лондон. Я, признаться, ожидала увидеть вас раньше, но вы, очевидно, были слишком заняты, — она чуть повела носом, ноздри её дрогнули, и я поняла, что розовая вода, как я и опасалась, справилась с гарью далеко не полностью, — весьма необычными делами.

— Леди Джерси, благодарю за приглашение, — ответила я, удерживая на лице улыбку, которая стоила мне огромных усилий. — Прошу простить мой запоздалый приезд. Обстоятельства сложились… непредвиденно.

— О, не извиняйтесь, дорогая, — она махнула веером с небрежностью, за которой пряталась расчётливая точность. — Вы самое яркое и уж точно самое неожиданное украшение моего вечера.

Герцог между тем уже оглядывался по сторонам с нетерпением боевого коня, почуявшего овёс.

— Салли, вы позволите? — он чуть наклонился к хозяйке. — Мне доложили, что у вас превосходный портвейн, а я весь вечер на сухом пайке.

— Ступайте, Вильгельм, ступайте, — леди Джерси отпустила его тем же жестом, каким отпускают детей гулять. — Портвейн третий стол слева, только не допрашивайте моего дворецкого о его происхождении, бедняга и так заикается при виде королевской крови.

Герцог хохотнул, отвесил мне полупоклон, бросил: «Удачи, леди Сандерс, на этом поле она вам пригодится» и удалился в сторону столов с напитками. Я проводила его взглядом и ощутила внезапную пустоту, словно убрали стену, за которой я пряталась от ветра.

— Итак, — леди Джерси снова повернулась ко мне, и в голосе её зазвучала другая нота, деловая, без светской патоки. — Вы, значит, та самая леди Сандерс, которая кормит королевский флот сушёной говядиной и при этом успевает судиться с собственным мужем? Какая вы, должно быть, предприимчивая женщина.

— Жизнь не оставляет выбора, леди Джерси, — ответила я.

— О, выбор есть всегда, дорогая, — она чуть прищурилась. — Просто не у всех хватает дерзости им воспользоваться. Адмирал Грей, кстати, где-то здесь, кажется, играет в вист с лордом Спенсером, но я могу ошибаться, с этими моряками никогда не знаешь, сидят ли они за картами или уже спят под столом.

Она сложила веер и легонько хлопнула меня по руке. Жест этот, одновременно панибратский и покровительственный, я запомнила на случай, если когда-нибудь потом мне понадобится определение слова «снисходительность».

— Идите, дорогая. Развлекайтесь. И если вдруг станет невыносимо скучно, приходите ко мне, я буду в малой гостиной. Мы…

Она выдержала паузу, обдавая меня взглядом, в котором сквозило ледяное любопытство, и закончила почти шепотом:

— … посплетничаем.

Она развернулась и исчезла в толпе так быстро, что вишнёвый бархат мелькнул и пропал, оставив после себя только шлейф тяжёлых духов и ощущение, что тебя только что обыграли в шахматы, причём ты даже не заметила, когда партия началась.

Я осталась одна посреди бального зала, а вокруг меня кружился, шумел и переливался всеми красками тот Лондон, в который мне надо было попасть и который сейчас, при ближайшем рассмотрении, оказался похож на прекрасный, ярко освещённый аквариум, полный рыб с очень острыми зубами.

Бальный зал леди Джерси был огромен. Потолок терялся где-то в вышине, за хрустальными гроздьями люстр, и оттуда, с хор, лилась музыка: струнный квартет играл что-то изысканно-заунывное, от чего хотелось либо танцевать, либо утопиться, в зависимости от настроения. По паркету, натёртому до опасного блеска, скользили пары в первом менуэте, и шёлк платьев, белый, палевый, нежно-голубой, бледно-розовый мерцал в свечном свете, как пена на гребне волны. Вдоль стен на позолоченных стульях сидели матроны с веерами и девицы без кавалеров, и те и другие с одинаковым выражением скуки на лицах, которое, впрочем, мгновенно сменялось острым интересом, стоило кому-нибудь из танцующих оступиться или обменяться чрезмерно долгим взглядом.

Я не успела сделать и трёх шагов, как путь мне преградила знакомая фигура. Я узнала её по осанке ещё до того, как разглядела черты лица: по тому, как она стояла, чуть откинув голову назад и разглядывая мир сквозь лорнет с характерной манерой, в которой одинаково читались близорукость и высокомерие.

Графиня Уэстморленд.

— Леди Сандерс, — произнесла она негромко, но так, что ближайшие четыре или пять человек непременно услышали, и лорнет её, поблёскивая в свечном свете, совершил неторопливое путешествие от моей причёски до подола, задержавшись на тёмном пятне у края юбки чуть дольше, чем требовала простая вежливость. — Не знала, что вы столь близко знакомы с Его Королевским Высочеством.

— Мы впервые встретились у дверей дома леди Джерси, графиня, — ответила я, спокойно, выдерживая её взгляд. — Всего четверть часа назад.

Графиня поджала губы с таким видом, словно надкусила что-то кислое.

— Надо же, какая досада, — она сделала паузу, достаточно долгую, чтобы все вокруг навострили уши. — Не самое удачное знакомство для первого выхода. Вам не следует в вашем положении, дорогая, искать столь стремительных покровителей. Это может быть истолковано превратно.

В голосе её была забота, и забота эта была даже, пожалуй, искренней, что делало её ещё более невыносимой. Графиня Уэстморленд не желала мне зла, она желала мне блага, но блага в своём понимании, то есть скромного, незаметного существования под её высоким покровительством, а не триумфальных появлений под руку с королевскими отпрысками, которые, с точки зрения графини, были ненамного приличнее цирковых медведей.

— Благодарю за заботу, графиня, — ответила я, и ответ мой был отмерен с точностью аптекарских весов: достаточно почтительный, чтобы не обидеть, и достаточно твёрдый, чтобы не казаться виноватой. — Герцог Кларенс любезно предложил мне руку у входа, и отказать Его Королевскому Высочеству было бы неучтиво.

Графиня помолчала секунду, и я видела, как за её лорнетом, за этими умными глазами, работает ум, перебирающий варианты, как перебирают карты в колоде. Потом она слегка наклонила голову, признавая довод, и произнесла совсем другим тоном, вполголоса, так, чтобы слышала только я:

— Идёмте. Вам нужно поздороваться с нужными людьми и держаться подальше от ненужных.

Она взяла меня под руку и подвела меня к группе дам, стоявших у высокого окна, за которым чернела ночь, и здесь, в полукруге шёлковых юбок и веерных обмахиваний, начался тот род светского общения, который я про себя называла «показательной поркой»: на тебя смотрят, тебе улыбаются, а ты улыбаешься в ответ и стараешься угадать, которая из этих улыбок скрывает нож.

Леди Мельбурн оказалась женщиной того неопределимого возраста, который приходит к великим игрокам вместе с усталостью от вечных побед. У неё было умное, сосредоточенное лицо, на котором морщины расположились так, словно каждая из них была заработана отдельной, успешно завершённой интригой. Она пожала мне руку крепко, почти по-мужски — жест, который в этом зале стоил больше, чем десяток пышных реверансов, — и произнесла: