Сделка равных

Дома я первым делом велела Бетти натаскать воды для ванны. Сегодня вечером приём, и я собиралась предстать перед леди Джерси, леди Мельбурн, леди Олдридж с её перьями и всем остальным Лондоном в таком виде, чтобы ни одна из них не нашла к чему придраться, а это, после ежедневных поездок в Саутуорк, где я пропитывалась угольной копотью и пивным духом до самых корней волос, требовало усилий.

Бетти и Джейн, обливаясь потом и тихо чертыхаясь, перетаскали наверх десять вёдер, и медная ванна, стоявшая у задней стены спальни за ширмой, наполнилась до половины. Я добавила лавандового масла, шиллинг за пузырёк у аптекаря на Бонд-стрит, и погрузилась в воду.

Господи, как же было хорошо. Тепло обхватило тело, просочилось в мышцы, добралось до костей, и я лежала долго, закрыв глаза, чувствуя, как горячая вода вытягивает из меня усталость последних дней. Потом вымыла волосы розовой водой, разбавленной яблочным уксусом, старый, ещё бабушкин рецепт, от которого волосы блестели, как шёлк, и, поднявшись, нанесла на лицо маску из овсяной муки, растёртой со свежими сливками. Всё это я пару дней назад велела миссис Грант закупить у аптекаря на Бонд-стрит, и экономка, ни словом не выдав своего отношения к причудам хозяйки, исполнила заказ в точности. Пока маска подсыхала, стягивая кожу и заставляя казаться, будто лицо обтянули пергаментом, я обработала руки: сахар, перетёртый с миндальным маслом, грубовато, но действенно. А потом, смыв всё и вытершись насухо, нанесла холодный крем от того же аптекаря: пчелиный воск, миндальное масло, розовая вода, простейший состав, которому была уже не одна сотня лет.

К пяти часам, наконец выбравшись из ванны, высушив волосы и завернувшись в халат, я села перед зеркалом. Мэри, уже переодевшаяся в домашнее платье, явилась помочь с причёской. Пальцы у неё были ловкие, уверенные, и через полчаса мои волосы были уложены в высокую причёску по нынешней моде: мягкие локоны, выпущенные у висков, остальное подобрано и заколото черепаховым гребнем.

Потом платье. Мэри извлекла его из шкафа, сняла чехол, и мы обе на секунду застыли. Дымчато-серый шёлк с серебряным шитьём по лифу и подолу, которое при свете свечей вспыхивало тусклым, благородным блеском, как старое фамильное серебро. Высокая талия, прямой струящийся силуэт, короткие рукава с деликатной вышивкой по краю. Мадам Лефевр, надо отдать ей должное, уловила то, чего я не сумела бы объяснить словами, а лишь показала жестами и междометиями: платье было сдержанным, но не скромным, изысканным, но не кричащим, и говорило ровно то, что я хотела сказать, не произнося ни слова.

Мэри помогла мне одеться, расправила складки на спине, отступила на шаг и посмотрела с тем выражением, которое я замечала у неё всё чаще: смесь гордости, удивления и чего-то третьего, чему я не находила названия, но что было похоже на благодарность человека, вдруг обнаружившего, что мир устроен щедрее, чем он предполагал.

Украшения я доставала из шкатулки сама, по одному, не торопясь. Жемчужные серьги, подарок матери на свадьбу; я вдела их в уши, и на мгновение задержала пальцы на мочке, вспомнив, как маменька застёгивала мне их в то утро, и как руки у неё дрожали, и как она улыбалась сквозь слёзы, счастливая тем, что её дочь породнилась с виконтом, счастливая настолько, что не захотела замечать того, что, быть может, уже тогда стоило заметить. Кольцо с сапфиром на правую руку от Эдварда, на совершеннолетие; камень был небольшой, тёмный, но при повороте руки вспыхивал в глубине неожиданным синим огнём.

Я подошла к зеркалу. Из потемневшего от времени стекла на меня глядела женщина, которую я не сразу узнала. Не та затравленная тень, что жила в поместье мужа. И не та фарфоровая, кукольная красота, которой славилась Лидия и которой я никогда не обладала. Из зеркала смотрело другое: тонкие, чуть резковатые черты, высокие скулы, тёмные глаза, в которых усталость, настороженность и упрямство смешались в пропорции, которую я затруднилась бы определить, но которая, на мой взгляд, была не лишена своеобразного обаяния.

— Вы красивая, миледи, — тихо произнесла Мэри.

— Я выгляжу как человек, с которым лучше не ссориться, — ответила я, отворачиваясь от зеркала. — Это больше, чем красота.

Мэри улыбнулась и принялась убирать шкатулку, щётки и разбросанные по туалетному столику шпильки. Минут через десять мы, наконец, спустились в холл. Я натянула длинные перчатки, подхватила со столика в прихожей веер и ридикюль и уже протянула руку к дверной ручке, когда снаружи раздался стук. Дик, стоявший у двери, отодвинул засов.

На крыльце, тяжело дыша, стоял Уилли, чумазый, в прожжённой в двух местах куртке, с сажей на щеках и в волосах. От него несло гарью так густо, что миссис Грант за моей спиной сдавленно кашлянула, а Мэри прижала к носу платок.

В руке Уилли сжимал грязный, мятый клочок бумаги, с рваным краем.

— Миледи, — просипел он, протягивая бумагу. — Это от мисс Эббот. На пивоварне… пожар был. Огонь отбили, но… ворот больше нет.

Глава 18

Я взяла грязный листок. Серая бумага, перепачканная сажей, была влажной, а почерк мисс Эббот, обычно каллиграфически безупречный, на этот раз был неровным, буквы прыгали, а некоторые слова расплылись от копоти:

«Леди Сандерс! На пивоварне пожар. Мы отбились, но понесли потери. Ворот больше нет. Жду распоряжений. Э. Эббот»

— Кто-нибудь ранен? — я перевела взгляд с записки на Уилли.

— Не, миледи, — Уилли шмыгнул носом и утёр щёку рукавом, размазав сажу ещё шире. — Хэнкок руку обжёг маленько, да ничего, мисс Эббот ему тряпкой перевязала.

— Хорошо, — ответила я, и в этот момент напольные часы в холле гулко пробили три четверти.

Леди Уилкс предупреждала: явиться к леди Джерси ровно к девяти, как указано в приглашении, значит совершить непростительную светскую оплошность; приличные люди начинают прибывать к половине десятого, когда шампанское уже разлито, а сплетни настоялись и начали источать свой самый изысканный яд. Но и опаздывать было смерти подобно, ибо в одиннадцать Сара Джерси запирала двери своего особняка, и ни громкие титулы, ни связи, ни даже самые слезные мольбы не заставили бы дворецкого отодвинуть засов. Опоздать к Саре Джерси значило стать притчей во языцех на весь оставшийся Сезон, а быть притчей во языцех у леди Джерси было примерно то же, что быть притчей во языцех у всего Лондона.

Я собиралась появиться к без четверти десять, когда все уже успеют осушить по паре бокалов и настроиться на тот род светского общения, при котором языки развязываются ровно настолько, чтобы сболтнуть лишнее, но недостаточно, чтобы это заметить.

Но пожар в Саутуорке ломал всё.

Я стояла в прихожей, и перед глазами с отчётливостью разворачивались две картины, одна неприятнее другой. Первая: чёрный лакированный экипаж без герба, замеченный у ворот пивоварни, и пожар в тот самый вечер, когда я должна была появиться на приёме, где моё присутствие укрепило бы всё, что я так кропотливо выстраивала. Совпадение? Возможно. Но совпадения, имели дурную привычку оказываться чьим-нибудь замыслом.

Вторая картина была проще и жёстче: Бросить своих людей, которые вместо того, чтобы разбежаться, тушили пожар и уехать на бал, как будто ничего не произошло, значило потерять их доверие. А мне нужны были преданные люди, потому что преданность не покупается за жалованье, она покупается за то, что ты пришёл, когда было плохо. Знать переменчива и капризна, она сегодня возносит, а завтра топит. И единственное, что заставляет знать считаться с человеком при любых обстоятельствах, — это деньги, а деньги мне приносили не балы, а люди.