Страница 24 из 88
— Режем вот так, — я разделила морковь вдоль на четыре части, затем каждую нашинковала на ломтики толщиной в четверть дюйма. Не тоньше, иначе в печи рассыплется в труху. Не толще — не просохнет.
Я продемонстрировала то же самое с капустой, разрезав кочан на четвертинки и нашинковав каждую длинными, ровными полосками.
— Лук, — я вооружилась луковицей, срезала макушку и донце, стянула шелуху и рассекла головку на кольца. — Кольцами, в палец толщиной. Внутренние тонкие слои не выбрасывать, они высохнут быстрее.
Мужчины смотрели внимательно, и я заметила, что новички, пришедшие сегодня, держались чуть позади, опасливо косясь на вчерашних, будто ожидая подвоха. Но стоило мне раздать ножи, и работа закипела. Двор наполнился всплеском воды, стуком лезвий о дерево, хрустом капустных кочанов и всхлипываниями от лукового едкого духа, который вышиб слёзы даже у самых суровых.
Я переходила от стола к столу, поправляя нарезку, следя за толщиной ломтиков. Кто-то шинковал слишком крупно, кто-то кромсал неровно; я молча забирала нож, показывала правильное движение и возвращала. Мужчины слушались без пререканий, и в этом послушании уже не было вчерашнего вынужденного подчинения.
Я как раз объясняла новичку, как правильно удерживать капустный кочан, чтобы не порезать пальцы, когда рыжебородый просунул голову в дверь цеха.
— Мэм, тут вас спрашивают. Дама какая-то, у ворот.
Я отложила нож, вытерла руки о передник и вышла во двор.
У распахнутых ворот стояла мисс Эббот.
Она выглядела именно так, как я её помнила: высокая, прямая, словно проглотившая аршин, в тёмно-сером платье безупречного кроя, который, впрочем, не мог скрыть заштопанных манжет и слегка выцветшей ткани на плечах. Строгий чепец с узкими оборками обрамлял худое, умное лицо с тонкими, вечно поджатыми губами. В руке она сжимала моё письмо.
Контраст между нами в эту минуту был, вероятно, комичен. Я стояла перед ней в заляпанном рабочем переднике, с засученными рукавами и руками, пахнущими луком, а она взирала на меня с тем чопорным достоинством, которое было её броней против всего мира, включая нищету, одиночество и бесконечное унижение жизни в меблированных комнатах.
— Мисс Эббот, — я улыбнулась. — Благодарю, что приехали так скоро.
— Ваше письмо, леди Сандерс, было весьма… лаконичным, — произнесла она сдержанно. — Я решила, что разумнее выяснить подробности лично.
— И правильно сделали. Пойдёмте, здесь есть кабинет, где мы сможем поговорить.
Я повела её через двор, мимо ящиков с овощами и снующих рабочих, которые провожали нас любопытными взглядами. Мисс Эббот шла за мной молча, и только по тому, как медленно поворачивалась её голова, фиксируя каждую деталь, печи, чаны, лотки с высушенным мясом, — можно было понять, что она оценивает обстановку с холодной методичностью старого стряпчего, принимающего дела.
Кабинет бывшего хозяина встретил нас полумраком и застоявшимся запахом пыли. Я отворила ставни, впустив в комнату поток дневного света, и жестом предложила мисс Эббот единственный стул. Сама я присела на край стола, скрестив руки на груди.
— Буду говорить прямо, мисс Эббот.
Она слегка наклонила голову, давая понять, что слушает.
— Это предприятие работает по контракту с Интендантством Адмиралтейства, — начала я, глядя ей в глаза. — Мы производим сушёные продукты для флота: мясо, овощи, всё, что может храниться месяцами без порчи. Работа только началась, и, как видите, сейчас всё держится на мне одной. Но я не могу быть здесь каждый день с рассвета до полуночи. У меня есть обязательства, которые требуют моего присутствия.
Мисс Эббот слушала неподвижно, только пальцы её чуть крепче сжали письмо, выдавая напряжённое внимание.
— Мне нужен человек, который возьмёт на себя ежедневное управление, — продолжала я, не отводя от неё взгляда. — Учёт сырья: сколько соли ушло, сколько угля сожжено, сколько фунтов мяса поступило и сколько вышло готового продукта. Приёмка обозов от Интендантства, с проверкой каждой туши и каждого мешка, потому что поставщики, поверьте мне, будут пытаться подсунуть гниль. Контроль за рабочими: чтобы являлись трезвыми, работали в чистом и не растаскивали казённое добро по карманам. И наконец, всё должно быть зафиксировано на бумаге, каждый пенни, каждый фунт, каждый час.
Я замолчала, давая ей осмыслить объём.
Мисс Эббот не шелохнулась. Лишь зрачки её едва заметно расширились, как у человека, заглянувшего в колодец, на дне которого вместо воды обнаружилось золото.
— Жалованье, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал ровно, хотя я уловила в нём еле ощутимую хрипотцу. — Вы упомянули в письме о достойном вознаграждении?
— Восемьдесят фунтов в год. Выплата ежемесячно, без задержек.
Она ничего не ответила, но я видела, как дрогнул уголок её рта. Восемьдесят фунтов в год. Гувернантка в приличном доме получала от двенадцати до двадцати пяти. Экономка в богатом поместье — от тридцати до сорока. Восемьдесят фунтов — это было жалованье управляющего средней руки, мужчины с опытом и связями. Для одинокой женщины, живущей впроголодь в меблированных комнатах на Расселл-стрит, это были деньги, способные перевернуть мир.
— Есть ещё кое-что, — добавила я, прежде чем она успела заговорить. — Я снимаю дом в Блумсбери. Завтра переезжаю в другое место, а аренда оплачена на год вперёд. Дом простой, но крепкий: две спальни наверху, гостиная, кухня. Вы можете в него заселиться. Платить ничего не нужно.
Мисс Эббот выпрямилась, и на мгновение мне показалось, что она сейчас встанет и уйдёт, приняв моё предложение за насмешку или подачку. Гордость в ней была из тех, что крошит зубы, но не сгибает спины. Однако она осталась сидеть, лишь крепче переплела пальцы на коленях.
— Это чрезвычайно щедро, леди Сандерс, — проговорила она осторожно. — Но я привыкла знать истинную цену вещам. Чем вызвана такая… широта?
— Тем, что работа отнимет у вас всё время, — ответила я прямо. — Буквально всё. Вам будет не до стряпни и не до уборки. Поэтому вам придётся нанять помощницу по дому, какую-нибудь расторопную девушку, которая возьмёт на себя быт, пока вы будете здесь, в Саутуорке. Жалованье ей назначите сами из своих средств, это вас уже не разорит.
Мисс Эббот помолчала. Потом медленно, очень медленно расправила на коленях мятое письмо, разгладила его ладонями и аккуратно сложила пополам. Этот нехитрый жест сказал мне о ней больше, чем любые слова. Так складывают бумагу люди, привыкшие ценить каждый клочок.
— Я согласна, — произнесла она, подняв на меня взгляд.
— Отлично. — Я соскочила с края стола. — Тогда к делу. Прямо сейчас.
Мисс Эббот поднялась следом, одёрнув юбку привычным движением, и достала из ридикюля маленький блокнот в потёртом кожаном переплёте. Из-за блокнота выглянул огрызок карандаша, заточенного до самого основания. Она приготовилась записывать с деловитостью судейского писца, и я мысленно поздравила себя с выбором.
— Первое и самое срочное: купить термометры, — начала я, расхаживая по тесному кабинету. — Ртутные, со шкалой Фаренгейта, не меньше шести штук. Ищите у аптекарей или в лавках, торгующих навигационными приборами, ближе к Темзе их полно.
Карандаш мисс Эббот забегал по бумаге короткими, уверенными штрихами.
— Второе: шумовки. Большие, медные или железные, с длинными рукоятями, чтобы вылавливать куски из кипящего рассола и не обвариться. И проволочные сита, вот такого размера, — я развела руки, показывая ширину, мысленно похвалив себя за предусмотрительность.