Страница 62 из 64
Когда Гастинг наскоро пересчитал воинов обеих ватаг, то пламенная гордость и железная уверенность в силе варяжского оружия охватили его сердце. Морской ярл великодушно принял под свое начало всех, кто испрашивал на то разрешения. Племянник Неистового Эрланда даже хотел дать вновь прибывшим долю в италийской добыче, но сын Снорри не позволил ему такое расточительство.
Оставалось только решить, куда дальше двинется воинство из семи тысяч безудержных северян. Хрольф понимал, что общий сход выльется в усобицу. Уж больно разными были люди, что пришли бы на тинг: кто-то уже изведал коварство Срединного моря, а кто-то еще только рвался за золотом южных земель. Так что совет держали только шеппари, которых и так набралось полторы сотни.
Гастинг повел свою речь степенно. Свею не хватало речистости и рассудительности Варга, но он изъяснялся по-своему складно и плавно привел тинг к мысли о том, что соединенной ватаге следует слегка вернуться назад и взять-таки Лисбоа, после чего, разоряя земли моросов по обоим берегам Срединного моря, захватить Сицилию, где и зазимовать. А следующей весной, подлечив раны и дождавшись пополнения с Бирки, обрушиться-таки Рому, довершив тем самым Великий Южный поход.
Шеппари так воодушевились обширностью и глубиной Хрольфовой задумки, что препирались только для вида, а посему сход закончился неожиданно споро и благодушно.
Волькша стоял в задних рядах сборища, слушал варяжские перебранки и прикидывал, как бы ему половчей сговориться с Гастингом о своей отлучке на Бирку сразу после осады Лисбоа. Вряд ли этот город выдержит натиск такого несметного воинства северян. И стало быть, часть кнорров будет вновь отправлена на север. На них-то Волькша и собирался отплыть. Раз уж главная битва Южного похода откладывалась до следующей весны, то он, Стейн Кнутнев, вполне мог удалиться из ватаги, тем более что Родной Земли у него в поясном кошеле и правда осталось всего четыре горсти. Все складывалось если и не хорошо, то, по крайней мере, удачно для Годиновича.
Улучив время, когда шеппари в самом благостном настроении начали расходиться с тинга, Волькша протиснулся к Хрольфу и стал излагать суть своего дела. Морской ярл слушал его вполуха и по всему было видно, что Варг получит его согласие на отлучку. И тут к ним подошел один из вновь прибывших шеппарей и по-варяжски беззастенчиво перебил их.
– Это ты Варг, которого называют Каменным Кулаком? – осведомился он.
– А кто спрашивает? – спросил его Гастинг.
Даже окрыленный лицезрением обильного пополнения, сын Снорри не забывал о том, что теле Стейна Кнутнева его ватагу осеняет своим присутствием не то Тюр, не то Тор, не то сам отец богов и дед свеев – Один.
– Да так, – ответил шеппарь, сощурив один глаз. – Передайте Варгу, что его дом сгорел.
– Как сгорел? – выпалил Волькша, чувствуя, как свинцовый мрак наполняет его загривок.
– Откуда я знаю? – безразлично ответил свей. – Сгорел, и все.
– А Эрна? А дети? – едва сдерживая дрожь в голосе, спросил Годинович.
– Тоже сгорели, – все так же буднично промолвил шеппарь. – Надо теперь, Варг, тебе новую фольку искать, – сказал он и улыбнулся во всю ширь своих траченых зубов.
– Эрна – не фолька! – выкрикнул Волкан, и в следующее мгновение вестник беды отлетел на несколько шагов в сторону и застыл с закатившимися глазами.
– Han inte folken![222] Она моя жена! Лада моя! Свет сердца моего! Эрна! – голосил Волькша по-венедски. – Эрна! Эрна! Эрна!!!
Шеппари оборачивались на его крики и, видя распростертого на земле сотоварища, спешили убраться прочь с пути Каменного Кулака. А он метался как раненый вепрь и крушил все, что попадалось под руку. С криками «Эрна, возлюбленная моя!» Варг натыкался на людей, опрокидывал поклажу и кашеварные котлы. В конце концов Олькша подскочил к нему со спины и спеленал своими огромными ручищами.
– Волькша! Волькша! Охолони! Охолони, братка! – приговаривал он, едва удерживая рвущегося из его объятий Годиновича. – Охолони! Негоже Трувору нюни нюнить. Я же, когда понял, что Кайа мне отказала, тоже чуть руки на себя с тоски не наложил. А вот ведь, ничего. Совладал. Сдюжил. И теперь вот живу в чести. Морской ярл свейского конунга. Эва!.. Надо бы съездить в Ладонь. Своим показаться… А, Волькша? А ты охолони, охолони, поганка ты латвицкая.
От воспоминаний ли о далеких берегах Ладони, от звуков ли венедской речи, но хватка Олькши стала податливей. Волькше хватило бы одного рывка, чтобы выпростаться из лап Хорсовича. Но от слов соплеменника Волкан и сам перестал буйствовать, уронил голову на грудь и осел на землю, как это обычно бывало с ним после битвы.
Мешок смерти
Никому не ведомо, какие струны в Олькшиной душе задело горе Годиновича, но еще до того, как драккары несокрушимой ватаги Хрольфа Гастинга покинули устье реки Бетис, Бьёрн Иернсид вытряс из прибывших с Бирки шёрёвернов все, что тем было ведомо о гибели Волькшиной семьи.
А известно им было немного. В тот год лето в Свейланде выдалось засушливым. Говорили, что озеро Мэларен отступило от Бирки на целый шаг против обычного, а березы, и так-то чахлые, пожухли листвой уже к Рачьему дню.[223] Дети купались в обычно холодном озере с охотой утят-пуховиков. Вытащить сорванцов из воды было сложнее, чем загнать рыбьих мальков в баклагу. На Екерё горел лес, и серая дымка несколько седмиц кряду стелилась над озером. Может, оттого никто и не заподозрил неладного, когда однажды ночью загорелся дом Кнутнева. Стоял-то он на отшибе, да и ветер дул в сторону Виксберга, вот никто и не проснулся, пока не раздался треск прогоревших стропил. Дом рухнул в тот миг, когда пробудившиеся соседи только-только прибежали на пожарище. Стали искать по острову чад Кнутнева вместе с их матерью, но не нашли. А когда разметали головешки, увидели пять обгорелых тел: одно подле другого, точно все они лежали на большой полати. По всему выходило, что Эрна и дети угорели прежде, чем занялся сам дом. Тихая смерть. Без боли и страха. Ирий принял их точно сон…
В своем внезапном порыве сострадания Олькша вызнал все, но не сумел совладать с одним-единственным недочетом – с солью, которая во все времена сыпалась у него с языка. Он хотел облегчить Волькше боль, но, врачуя рану, только больше разбередил ее.
– Да ты же сам, чудь белоглазая, виноват, – утишал Ольгерд Годиновича. – Я ж тебя, обуча сыромятного, вразумлял, что негоже Дидовым[224] укладом пренебрегать и горницу на пряслах городить. Отцы наши завсегда на земляном полу жили и нам заповедовали. Так что ты, чудило болотное, почитай, Эрну свою со всем выводком своими же руками и спалил. Может статься, из твоей мудреной печи уголек нечаянный на ветошь вылетел. Та, прежде чем вспыхнуть начадила изрядно, а уж опосля в полымя оборотилась…
Волькша слушал разглагольствования Хорсовича, безучастно глядя на наперсника своих отроческих дней, точно осенняя рыба из-под воды, – даже ресницами ни разу не дрогнул. Но только в полдень морского перехода облачился Каменный Кулак в кольчугу, обвесился драгоценным оружием и встал у форштевня, точно вот-вот в битву вступит. Манскап Грома, зная, что до Лисбоа еще полтора дня пути, немало изумился такому рвению, но тревожить Стейна Кнутнева в его кручине никто не осмелился. Долго стоял Варг, глядя на лазоревый горизонт. Покойно стоял, не шелохаясь. Как вдруг подался вперед и кувыркнулся за борт. И только один человек из всего манскапа видел как это произошло. Эгиль Скаллагримсон, бывший копейщик уппландского ярла, не принявший от Хрольфа лиллешеппарьства, а оставшийся хольдом на драккаре Неистового Эрланда, проорал:
– Оба борта греби назад! Кнутнев за бортом! – и прыгнул в волну вслед за Волькшей.
Несколько мгновений спустя еще четверо гребцов ринулись ему в помощь. Тащить из воды огруженного бранным железом бездыханного венеда оказалось делом не легким. Драккар едва не черпнул бортом воду, когда Бьёрн с помощниками втаскивали Варглоба в ладью. Тело Кнутнева брякнулось на деку, как огромная железная рыба.
222
Han inte folken! – Она не рабыня! (Швед.).
223
Рачий день – старинный шведский праздник. Проходит в середине июля.
224
Дид – у древних славян бог семейного счастья и очага, предок.