Страница 6 из 64
Тынто принял камень в обе руки. Лизнул. Потер ногтем. Понюхал. Прижал к морщинистой скуле. Когда златокузнец поднял глаза, на его белесых ресницах блестели огромные росинки слез.
– Уоллеке, я дам тебе за этот янтарь три веса золотом! – вымолвил он наконец и шумно шмыгнул носом.
– Нет, Тынто, – огорчил его венед. – Это подарок моей жене. Одна ворожея как-то послала моего брата Торха к эстинам, дабы он принес своей любаве янтарный гребень. С тех пор нет в нашем краю супругов счастливее.[60] Вот и я так хочу. Понимаешь?
Златокузнец кивнул, возвращая камень.
– Так из него получится гребень? – настаивал Волькша.
– Из него можно сделать два гребня или один большой, и янтаря останется еще на бусы, пряжки и головки для знатных булавок, – отстраненно ответил Тынто.
– Так сделай для моей жены большой гребень, а остальное возьми себе, – предложил венед.
– Благородный юноша не шутит? – недоверчиво спросил эстин.
– Нет, – ответил Годинович, вновь протягивая янтарную гальку златокузнецу. – Когда будет готово?
– Что готово? – точно спросонья переспросил Тынто.
– Гребень.
– Ах, гребень… Через пять дней…
– А почему так долго? – удивился Годинович.
– Тебе для жены или для коровы? – поднял на него глаза умелец, возвращая золотую цепь и знаками показывая, чтобы тот убрал ее обратно в кошель.
– Уразумел, – согласился Волькша.
И они с Эгилем двинулись дальше по Екебю в поисках соломы и других пожитков и припасов…
Через пять дней Волкан приплыл к Тынто уже без норманна.
Златокузнец встретил его самой широкой из своих улыбок. Он точно помолодел за это время, стал выше ростом, а серые, похожие на мох волосы топорщились в разные стороны, как у лайки, только что стряхнувшей с себя болотную воду.
– Уоллеке! Какое же это счастье вновь резать по янтарю! – сознался он, разворачивая тряпицу, пеленавшую заветный гребень.
Волькша так и ахнул. Он помнил, как понравился ему тот гребень, что Торх подарил Раде, но работа Тынто была многократно лучше. Сам гребень тоньше, зубцы чаще и ровнее, а какой узор покрывал его рукоять, так и вовсе залюбуешься: на ветвях Мирового Ясеня сидели Соль и Мани,[61] их окружали пляшущие человечки, козочки, коровки и много-много цветов. Как только умелец успел вырезать их всех за какие-то пять дней – уму непостижимо.
– Я не могу взять его, не заплатив, – сознался Годинович, не выпуская из рук дивный гребень.
– Ты дорого заплатишь мне за него, – отозвался Тынто. – Ты поведаешь все, что рассказывал о моем брате Йасло твой брат.
– Я говорю серьезно, – возмутился Волкан. – Сколько золота я должен заплатить за твою работу?
– Ты не понял меня, венед. На самом деле это не ты мне, а я тебе должен платить. Я работал три дня и три ночи без сна, но не потому, что боялся не успеть, а потому, что соскучился по янтарю. Ты подарил мне то, что осталось от камня после того, как из него получился гребень. И для меня этой платы довольно. Но если ты все же желаешь отплатить мне, то порадуй меня рассказом о моей родне.
Волькше ничего не оставалось, как согласиться. И до вечерней зори он по крупицам вытаскивал из памяти все, что когда-либо говорил Торх о своем походе на Варяжское море и жизни у эстинского златокузнеца Йасло. А уж если Годинович чего и приукрасил, так Тынто только того и надо было.
Хитрец из Хедебю
Глаза Эрны засияли, как ясное летнее небо, когда Волькша одарил ей янтарным гребнем. Сделал он это лишь на следующий день после возвращения с Екерё. Хранить такую тайну стоило ему невероятных усилий, руки сами тянулись к торбе, где лежал кошель, в котором дожидался своего часа заветный подарок. Но Волькша совладал с искушением и был вознагражден.
Ночью он перепрятал гребень в изголовье кровати, а утром пробудился еще до первых петухов…
Эрна вскоре проснулась после него и так же собираясь дожидаться, когда Дрема перестанет нежить ее возлюбленного супруга… Они разомкнули объятия, только когда роса высохла даже в тени берез.
Ругийка села на ложе и начала пятерней приводить в порядок спутанные любовными играми волосы.
Время подарка пришло!
– Сядь смирно и закрой глаза, – попросил Волькша.
Гребень точно намеренно был сделан для ее непослушных рыжих волос. Зубцы его смело пронзали самые замысловатые сплетения прядей и разнимали их, не выдернув ни единого волоса. Взмах, другой, третий, и Волкану показалось, что янтарное сияние гребня начинает передаваться локонам Эрны.
– Что это, Варг? – зачарованно спросила ругийка. Ее кудри точно ожили. Они шевелились, перекатывались и тянулись к гребню. – Чем ты ласкаешь мои волосы?
От наслаждения ее соски навострились, ресницы закрытых глаз затрепетали, а лицо озаряла счастливая улыбка. Волькша изнывал, выискивая самые нежные и красивые слова на всех языках, в которых был сведущ, но все они казались ему недостаточно хорошими, дабы выразить его чувства к Эрне. Разочаровавшись в силе слов, он просто вложил гребень в ее ладонь и сказал давнишними словами своего старшего брата Торха:
– Это тебе, Леля-любава моя, кудри твои алатырьные чесать. Подарочек к нашей свадьбе. Ничего, что уже опосля?
Рыжеволосая красавица открыла глаза, и они засверкали, как озеро под солнцем. Она еще несколько раз провела гребнем по волосам и прижала его к щеке так, как обычно ластилась к Волькшиным рукам.
– Спасибо тебе, суженый мой, спасибо, Господин моего сердца, спасибо, Властитель моей души! Каждое утро и каждый вечер я благодарю Ондинга[62] и всех сущих в мире богов за то, что они привели тебя в треклятый Хохендорф. Я благодарна им даже за два года унижений и позора в этом городе, ибо, не окажись я там, мы ведь могли и не встретиться, – шептала Эрна, уткнувшись головой мужу в грудь.
– Ну что ты, не надо об этом, – приговаривал Волкан, чувствуя отнюдь не мужественную слезливость в глазах. Ни шмыганье носом, ни запрокидывание головы не помогли, и две огромные соленые росинки скатились-таки по его щекам на рыжую макушку женщины, которую он столько раз мысленно и на словах клялся любить и защищать до последнего удара своего сердца…
Накрывая завтрак, который по землепашеским меркам иначе как поздним назвать было нельзя, Эрна вдруг помрачнела лицом. Она подняла на Годиновича виноватые глаза, точно собираясь сознаться в чем-то ужасном:
– Прости меня, Варглоб, я запамятовала тебе сказать, что вчера несколько раз приходили люди от Хрольфа и передавали, чтобы ты пришел к нему в дом сразу, как появишься на Бирке. Извини мою память…
– Эрна, – перебил ее Волькша, – разве моя жена не заметила, что я только-только вернулся на Бирку?
Глаза ругийки округлились от удивления.
– А до этого я пребывал в блаженном Ирии,[63] – многозначительно пояснил он. – И ни Хрольф, ни уппландский ярл, ни сам конунг Сигтуны[64] не смог бы меня оттуда выкликать.
Волькша бодрился и зубоскалил, чтобы унять чувство вины своей жены, но новость сама по себе его обеспокоила. С тех пор, как Волкан обзавелся собственным домом, Хрольф тревожил его лишь однажды, когда собирался к Ларсу на Адельсён. Размолвка с переворачиванием стола благополучно разрешилась на следующий же день после первого плавания Кнутнева на Екерё к златокузнецу. Так что же могло понадобиться племяннику Неистового Эрланда?
В доме Хрольфа все шло обычным порядком, разве что сумьские старухи-фольки больше обычного суетились возле котлов. Гребцы либо слонялись без дела, либо, подобно Олькше, дрыхли на своих лежанках. Многих и вовсе не было. Выходило, что шеппарь не скликал манскап для похода.
– Варглоб! – позвал его Хрольф из хозяйской половины. – Это ты?
60
Нет супругов счастливее – подробнее об этом рассказано в книге «Каменный Кулак и охотница за Белой Смертью».
61
Соль и Мани – у древних скандинавов Солнце и Луна.
62
Ондинг – ругийский вариант наименования Одина.
63
Ирий – согласно древнеславянской космогонии место где души умерших дожидаются перерождения.
64
Сигтуна – древняя столица Свейланда, место проживания конунга.