Страница 40 из 64
– Запомни, ты, разбойник и разоритель славного Хохендорфа, покаялся и пожелал отдать все пятнадцать тысяч крон моему господину, – с расстановкой вещал ярл Хедебю. – Я внял твоим словам и согласился проводить тебя с малой дружиной на Зееланд ко двору моего конунга, где ты лично отдашь ему все захваченные в Хавре пятнадцать тысяч крон серебра.
– Но ведь ты же взял для Харека двадцать тысяч крон… – промямлил Хрольф, который в пределах сотни считал весьма сносно и уж всяко понимал, что между двадцатью и пятнадцатью была разница в пять тысяч крон. Пять тысяч! Пятьдесят сотен! Да он за все предыдущие десять лет мыканья по шхерам Сумьского залива сумел отложить всего пять сотен, а этот самодовольный пузан пытается вот так запросто присвоить себе целых пятьдесят сотен. Такой расклад никак не укладывался в рассудке сына скаредного бонде.
– Неужели ты так туп? – с тяжелый вздохом спросил Хрольфа толстяк.
Гастинг заиграл желваками. Клочки его бороды зашевелились, точно он что-то перетирал коренными зубами.
– Я же сказал, что считаю, что двадцать тысяч крон – это слишком много, – начал объяснять свою задумку Кнуб. – У Харека в Роскилле дела и так из рук вон плохи. Не сиди он на Зееланде, ему давно бы пришел конец. Впрочем, я не против, чтобы он и дальше протирал штаны за своим высоким столом. Он мне не мешает. Но на двадцать тысяч он может взять слишком много силы. Будь это мой поход я бы отдал ему десятину, и все. Но ты, Гастинг, довел Харека до белого каления тем, что сбросил щит его отца с ворот Хохендорфа. Двадцать тысяч за старую деревяшку – это слишком. Вот я и подумал отдать ему пятнадцать, которым он и так будет рад-радешенек, а пять оставить себе… Я хотел сказать, поделить между всеми нами… Я хотел сказать, что из пяти тысяч я возьму себе три, а ты две…
Сколько ни всматривался ярл Хедебю в лицо племянника Неистового Эрланда, он никак не мог уяснить, понял ли его сторешеппарь.
– Только… видишь ли, Хрольф, – все менее уверенно тянул Кнуб, – тебе нужно самому… ну, конечно, со мной… и с малой дружиной… отвезти Хареку его мзду… иначе он может подумать, что я… не все ему довез… ну, ты понимаешь, он так и норовит обвинить меня в том, что я укрываю от него прибытки Хедебю, а тут…
Гастинг точно окаменел. Ни одна жилка не шелохнулась на его лице. Он медленно вдыхал воздух и медленно, но шумно выдыхал. Не хватало только, чтобы в трапезной послышалось зудение мух, но на дворе стояла поздняя осень, – на берегах Ладожки, наверное, уже лежал снег, – подумал Волькша, – и потому ни одна муха не жужжала над остывающей снедью.
– Гастинг, если ты не поедешь, – ледяным голосом вымолвил Кнуб, – я не повезу это золото Хареку и он отдаст приказ брать в железо всех мореходов Свейланда и Норланда, пока его люди не поймают того, кто разорил Хохендорф…
Это означало усобицу между викингами. Это означало, что свеи перестанут ходить с грабежами на Бриттские острова. Это означало, что их кровожадные взоры устремятся на земли водей, весей, венедов и других языков Гардарики. Это означало все то, чего так боялся Волькша, убеждая Хрольфа пойти на Хавре. От этих мыслей Стейн Кнутнев точно глотнул ледяной воды в разгар лета.
– Хрольф, если ты боишься, давай я поеду с Кнубом вместо тебя и отвезу золото Хареку? – предложил Годинович. – Он ведь никогда тебя не видел, стало быть и не поймет, что я – это не ты.
Гастинг обернулся на голос Варга. Неужели его страх был виден даже со спины?
– Венед, – обратился Хрольф к Волькше, – неужели ты думаешь, что конунг Даннмарки поверит в то, что мальчишка, у которого и борода-то толком не растет, мог захватить целый город?
Волкан вскинул одну бровь, что должно было обозначать: не ты ли летом говорил, что так оно и было?
– Нет уж, – шумно вздохнув, подытожил сторешеппарь. – негоже племяннику Неистового Эрланда прятаться от Судьбы. Я поеду на Зееланд, Кнуб. Но ты, – обернулся Хрольф к Волькше, – поедешь со мной. И Бьёрн тоже. И…
– Возьми не больше десяти человек, – дружески посоветовал ярл Хедебю, – иначе Харек, вот ведь подозрительная Черепаха, подумает, что ты недостаточно раскаялся и не предаешь себя в его руки, надеясь в случае чего проложить себе железом дорогу с Зееланда. Я всегда так делаю, – поспешно прибавил он, заметив, что сомнения вновь одолевают сына Снорри. – Всегда беру только малую дружину…
– Когда отплываем? – спросил Хрольф.
– Мой драккар уже готов к отплытию, – ответил Кнуб. – Дань Хареку уже погружена. Ждем только тебя и твоих людей.
Тут только шёрёверны заметили, что ярл Хедебю трапезничал одетый по-походному.
Льды Мэларена
От Хедебю до острова Зееланд был всего один дневной переход морем. До престольного Роскилле по воде летом оставалось еще два дня пути, но с зимней Реной мореходы решили не связываться и добрались до двора Харека на повозках, благо выпавший было снег сошел под нежаркими лучами Хорса, но дороги остались твердыми как камень.
Роскилле поразил Годиновича тем, что весь мог бы уместиться в укромном углу Хедебю. Но зато все дома в нем были по два прясла[172] и выше, а по улицах ходили сплошь ратари да надворные думцы с приказчиками.
Впрочем, нравы в даннской столице мало чем отличались от порядков княжьего городища на Ильмене. Всякий посыльный раздувал щеки, точно стольник, а стольник кривил рожу – ни дать ни взять конунг или самое меньшее ярл. Не будь с ними Кнуба, людям Хрольфа пришлось бы жить на скотном дворе, а весть об их желании совершить покаянное даяние в казну дошла бы до Харека лишь на Коляды.[173]
Но недаром ярл Хедебю почитался в даннских землях за второго человека после конунга. Одного его косого взгляда было достаточно, чтобы заносчивая морда придворного наглеца превратилась в лик испуга и подобострастия. Сила толстяка многократно умножалась за счет серебра, которое он по слухам привез ко двору. А уж в чем и была нужда у Славного Харека Скьёлдинга, так это в серебре. Иная мышь в закромах зееландского бонде была богаче, чем конунг в тот год.
Когда Хрольф со своей малой дружиной внес в трапезную Скьёлдинга неподъемный сундук, Харек и Кнуб сидели бок о бок и только что не кормили друг друга с рук. Однако Волькша отчетливо видел, что владыка Роскилле и ярл Хедебю улыбаются друг другу не радостнее, чем два медведя, повстречавшиеся в малиннике.
– Синеус Харек из рода Скьёлдингов, владыка Северного моря, – громко изрек Хрольф, сын Снорри, племянник Неистового Эрланда из рода Гастингов. Кнуб столько раз говорил ему, что Харека надлежит величать владыкой Северного и Восточного морей, но бывший Потрошитель сумьских засек ни разу не встречал даннского конунга на просторах от Ниена в землях водей до свейского Оланда[174] и от сумьского Бьорко[175] до Лепьи[176] в землях латготтов, и потому он не упомянул второе из морей. – Я, Хрольф, шеппарь Грома, Молнии и Тучи, вольный мореход с Бирки, не по злому умыслу, а по неведению взял на копье подданный тебе город Хохендорф. В искупление моей провинности я прошу тебя, Харек Скьёлдинг, принять от меня и моих драккаров вот этот сундук серебра и золота.
Сторешеппарь то ли забыл, то ли не стал произносить все, что Кнуб просил его сказать, дабы уладить дело миром. Вместо этого Хрольф ногой откинул крышку сундука. В чем сыну бонде нельзя было отказать, так это в хитрости. Он намеренно положил наверх пару больших золотых чаш. Золото в них было так себе – бледноватое, самоцветы не слишком яркие, но зато размера они были изрядного. На не слишком изобильном столе Харека не было ни одной чаши такой величины и искусности. Хрольф достал один из кубков и подставил Улле, который из меха наполнил его душистым франкским вином. Стараясь не пролить ни капли, шёрёверн подошел к даннскому конунгу и с неловким поклоном вручил ему подношение.
172
Прясло – этаж (древнеслав).
173
Коляда – славянский бог празднеств, календарного цикла и веселья. Бог-покровитель Зимнего Солнце-стояния, названного его именем.
174
Оланд (Oland) – протяженный остров на юго-востоке Швеции.
175
Бьорко (Bjorko) – остров в Ботническом заливе.
176
Лепья (Liepaja) – одно из старинных названий города Лиепая.