Ночной разговор

------

За окном было темно. Поезд Москва - Новороссийск мерно стучал на стыках, иногда покачиваясь, и от этого покачивания дремота наваливалась, но не до конца, а так, полудрема, когда глаза закрываются, а мысли ещё бродят где-то рядом.

В купе было двое.

Тот, что постарше, сидел у окна. Пальто он не снял, так и сидел в нём, старом, тёмном, с потёртыми локтями. Руки сложил на коленях, смотрел в черноту за стеклом. Лица его почти не было видно, только когда поезд проходил мимо редких фонарей на полустанках, на секунду выступали глубокие морщины у рта и светлые глаза с каким-то странным, немигающим взглядом.

Второй устроился напротив, у столика. Куртка на нём была лёгкая, спортивная, на ногах кроссовки, в руках телефон. Он только что перекусил бутербродами, которые купил на вокзале, и теперь листал ленту, иногда пощёлкивая языком.

— Слушайте, — сказал он, отрываясь от телефона. — Вы не спите? А то темнотища, хоть глаз выколи. Давайте свет включим?

Человек у окна повернул голову.

— Включай, — сказал негромко. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой.

Молодой потянулся к выключателю, зажёг верхний свет. Стало уютнее.

— Я Андрей, — представился он, протягивая руку. — В Новоросс еду, в командировку. На завод. Я вообще айтишник, ERP-систему для них настраиваю.

Человек у окна руку пожал, ладонь у него была сухая, твёрдая, пальцы в мелких шрамах.

— Николай Иванович, — сказал он. И добавил, чуть усмехнувшись: — Тоже, можно сказать, в командировку. Только давнюю. Сорок лет уже.

Андрей хмыкнул вежливо, шутит, наверное, дед. Поезд качнуло сильнее, за окном потянулись огни какого-то города.

— А что, — спросил Андрей, чтобы поддержать разговор, — сорок лет, дата круглая. Юбилей прямо. Я слышал, сорок лет вообще не отмечают. Примета такая.

Николай Иванович посмотрел на него внимательно. Глаза у него и правда были странные — светлые, почти прозрачные, и в них было что-то такое, отчего Андрею стало немного не по себе.

— Примета, говоришь, — повторил он. — А знаешь, откуда она?

— Ну... — Андрей пожал плечами. — Всякое говорят. Сорок дней после смерти, опять же. Связь какая-то.

— Связь есть, — кивнул Николай Иванович. — Только не в приметах дело. Сорок в Писании, число особое. Сорок дней потоп длился. Сорок лет Моисей народ по пустыне водил, пока старое поколение не умерло. Сорок дней Христос постился. И сорок дней после смерти, срок, когда душа с телом прощается. Ты в церковь ходишь?

— Ну... редко. На Пасху бываю.

— Понятно, — кивнул Николай Иванович. И после паузы добавил: — Сорок лет считаю. С апреля восемьдесят шестого.

Андрей нахмурился, прикидывая в уме. Восемьдесят шестой — это ж...

— Чернобыль? — спросил он.

— Да.

Поезд замедлил ход, пропуская встречный состав. За окном на минуту застыл пустой перрон с одиноким фонарём.

— Я, тогда как раз в школе учился, — сказал Андрей. — Во втором классе, кажется. Помню, что-то говорили, но смутно. А мать потом долго воду из-под крана боялась пить.

Николай Иванович усмехнулся, но невесело.

— Воду боялись, — повторил он. — А надо было другое бояться.

Он замолчал, глядя в окно. Андрей ждал, но тот молчал так долго, что Андрей уже решил: всё, не захочет говорить. Но Николай Иванович вдруг заговорил сам, не оборачиваясь:

— Ты про звезду Полынь слышал?

— В смысле? — не понял Андрей.

— В Апокалипсисе. Откровение Иоанна Богослова, восьмая глава. «Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

Андрей наморщил лоб, пытаясь вспомнить:

— Подождите... Это то, про что в сериале про Чернобыль говорили? Там в конце вроде титры были, что чернобыль — это полынь. Я тогда ещё подумал, красивая метафора. А что, это прям из Библии?

В глазах Николая Ивановича мелькнуло что-то странное, то ли усмешка, то ли горечь.

— Прям из Библии... А ты знаешь, что чернобыль — это не просто название города? Это трава. Полынь обыкновенная. В народе — чернобыльник.

Он полез в карман пальто и вытащил что-то маленькое, сухое. Протянул Андрею.

— Понюхай.

Андрей взял в руки — веточка, бурая, с мелкими засохшими листочками. Поднёс к носу. Запах был странный, горьковатый, терпкий, чуть пряный. Непривычный, но не противный.

— Полынь, — сказал Николай Иванович. — Знаешь, зачем её веками в доме держали?

— Ну... — Андрей задумался. — От моли, наверное?

— От моли тоже. Но главное, от нечисти. Чернобыльник, самый сильный оберег. На Купалу его в кострах жгли, чтобы русалок отпугнуть. Ветки на груди носили, от сглаза. В доме вешали, чтобы ведьмы не зашли. Поверье такое было: встретишь русалку, она спросит: «Полынь или петрушка?» Ответишь «полынь», и она сгинет. Скажешь «петрушка», защекочет до смерти.

Он забрал веточку, положил на столик.

— Тысячи лет эта трава границей стояла. Между миром людей и тем, что за гранью. А в ночь на двадцать шестое апреля восемьдесят шестого чернобыль сгорел. В прямом смысле. Реактор взорвался, и название города, имя главного оберега, пеплом стало. Радиоактивным пеплом.

Андрей молчал. С одной стороны, красивая метафора, да. А с другой, мурашки по коже побежали.

— Красиво, — сказал он наконец. — Но это же... ну, метафора. Авария, техника, человеческая ошибка...

— Человеческая ошибка, — повторил Николай Иванович. — Хорошо. Тогда давай про человеческие ошибки.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— За два года до взрыва, в восемьдесят четвёртом, в Москве, в Курчатовском институте — это институт атомной энергии, физики устроили праздник. Отмечали День физика. Устроили костюмированное шествие. Нарядились кто во что, черти, ведьмы на мётлах, вся нечисть. По стадиону машину возили с надписью «Божья кара». Котёл везли, огромный, с лозунгом «Наш котелок, сильней вари!» В котле академик сидел, полуголый, с рогами. А над всеми транспарант несли «Чёрт с нами!»

Андрей смотрел на него, пытаясь понять, шутит тот или нет. Но лицо у Николая Ивановича было серьёзным.

— И что? — спросил Андрей. — Шутка же. Капустник.

— Шутка, — кивнул Николай Иванович. — Конечно. Никто всерьёз не верил. Только есть вещи, которые шуток не прощают. Обряд есть обряд. Не важно, веришь ты в него или нет. Важно, что делаешь.

Он посмотрел на Андрея в упор.

— Если священника нет, кто может крестить? Любой крещёный человек, в крайнем случае. Даже если он не понимает до конца, что делает. Таинство всё равно совершается. Так и здесь. Они в чёрта не верили, они просто рядились. Но дверь открыли.

Андрей хотел возразить, но почему-то слова застряли в горле.

— А теперь посмотри, кто на том параде был, — продолжал Николай Иванович. — В почётных гостях президент Академии наук Александров и первый заместитель директора института Валерий Легасов. Тот самый Легасов, который через два года возглавит правительственную комиссию по расследованию причин аварии на Чернобыльской АЭС. Тот самый Легасов, который ровно через два года после катастрофы повесится. Потому что, видно, понял, во что играл.

В купе стало тихо. Слышно было только, как за стенкой кто-то храпит да поезд отстукивает километры.

— Вы хотите сказать... — начал Андрей и осёкся.

— Я ничего не хочу сказать, — перебил Николай Иванович. — Я просто факты сопоставляю. Восемьдесят четвёртый — шабаш физиков, призыв «Чёрт с нами!». Восемьдесят шестой — чернобыль сгорел. Трава, что нечисть гоняла, пеплом стала. Защита пала.

Поезд шёл, мерно покачиваясь. За окном уже не было огней, только тьма, только лес, только редкие просветы, где угадывались поля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.