А если это любовь?

ГЛАВА 20. Милена. Четыре месяца назад

Белые стены. Тишина и стерильность. И снова я одна взаперти, отравленная «витаминами», потому что маме вбрело в голову, что так будет лучше для всех.

– Дорогая, завтра тебя уже выписывают, – мама улыбается. – Док сказал, ты отлично справляешься со стрессом. Не хочешь сказать, что случилось, милая? – этот вопрос мама мне задает уже в сотый раз. Я понимаю, что она беспокоится обо мне, но с тем постоянством, сколько раз звучит ее вопрос, я попросту начинаю сходить с ума. Злость и ненависть перед глазами не прекращают испаряться, но я их вижу. Я ими дышу.

– Нет, – сухо отвечаю я и поворачиваюсь на другой бок. – Оставь меня, мам. Прошу.

Мама судорожно вздыхает, держа теплую ладошку на моем бедре, укутанном тонким, больничным одеялом. Сжимает пальцы, пронзая током, но я силюсь и не поддаюсь на ласку. Не могу.

– Звонила бабушка, – роняет она, и тут я резко оборачиваюсь к ней. Гляжу в упор, ожидая продолжения. Мама тянет время, убирая за ухо прядь волос. – Она поинтересовалась, как прошел последний звонок в школе и не хотела бы ты к ней на каникулы съездить.

– А ты что сказала? – мой тон слишком суров. Глаза мамы насторожены, и я понимаю, что она отказала. В очередной раз. – Можешь, не отвечать. Твое выражение лица все мне сказало.

– Милен, родная, – ласково зовёт мама и тянет меня за руку, чтобы я поднялась. Все же поддаюсь ей и приподнимаюсь, а она тут же заключает меня в объятия и покачает. – Дорогая, я рада бы тебя отпустить, но… я боюсь, что ты не найдешь всех ответов, которые ищешь. Боюсь, что самые светлые мечты разобьются об асфальт, и реальный мир окажется слишком жестоким. Поверь, я знаю, о чем говорю, милая. Я просто пытаюсь тебя хотя бы немного уберечь, – голос мамы дрожит от непрошенных слез.

Я утыкаюсь носом в ее плечо, в буквальном смысле заставляю себя смолчать о том, что видела несколькими ночами ранее. Это разобьет мамино счастье. В конце концов, она без ума от моего отчима, а я не имела права ломать ее жизнь.

– Мам, что, если я уже знаю, насколько жестоким может быть мир? – выходит хрипло, но мама меня слышит и понимает. Она слегка отстраняется от меня и улыбается, хотя в глазах блестят слезы.

– Девочка моя, возвращайся к нам, слышишь? – просит она. – Хватит сражаться со мной, с Сергеем. Лёшка любит тебя, Милена. Да, он – проказник, – смеётся она, и я подхватываю нотку весёлости. – Как мне нравится, когда ты улыбаешься, – мама смахивает с моих щек сбежавшие слезинки, – ты так похожа на отца. Я смотрю на тебя и вижу его, разве такое возможно?

– Мам, – я опускаю взгляд на свои руки, но мама подхватывает мое лицо, зажимая в чаще ладоней.

– Ты самое лучшее, что со мной произошло в жизни. И пусть мы прошли тернистый путь к счастью, но без тебя я бы не справилась, – мама притягивает меня к себе и крепко сжимает в объятиях. – Всё. Хватит дуться и устраивать дома бунт. Сергей очень переживает за тебя.

Чёрт, такой момент разрушен вновь моим отчимом, и как нарочно он стучит о дверной косяк, заглядывая в приоткрытую дверь. Улыбаясь, заходит и, подражая фокуснику, из-за спины выводит руку, а в ней букет алых роз. Неужели он забыл, что я сыпью покрываюсь от них? Я скептически кошусь на подарок, а мама успевает перехватить букет и поставить его подальше от меня. Сергей делает вид, что все идет по плану. И даже глазом не ведет, ведь я всё знаю.

– Я рад, что с тобой все хорошо, Милена, – начинает он. – Нас с мамой ждут. Надеюсь, ты не против, если мы тебя оставим. – Он выжидательно замолкает, будто ждет, что я возражу или накинусь на него с кулаками; желание, конечно было, но я мотаю головой. – Что ж, отдыхай и набирайся сил. Завтра мы с мамой заберем тебя.

На этом мои «родители» в лице родной, ничего не знающей, матери и опеку, гада и лгуна, уходят. Я вновь в палате бизнес-класса одна. Ближе к обеду мне приносят несколько пилюль, и под надзором медсестры, я вынуждена их съесть. Вырубает моментально.

Голова пульсирует, но я все же пробуждаюсь на шум голосов. Их слишком много, и они чрезмерно встревоженные. Приподнимаясь, я прислушиваюсь, но что-либо разобрать не получается. Постепенно ко мне возвращается ясность ума, и я встаю с кровати. Тихонечко крадусь к двери и приоткрываю ее. Медсестры и пару докторов суетятся, куда-то спешно бегут.

– Когда это случилось? – ужас в глазах одной молодой медсестры охватывает и меня. я вся покрываюсь мурашками. Доктор, кстати который вел мою карту, был немногословен.

– Буквально двадцать минут назад. На улице льет дождь, темно. О чем молодые люди только думают, когда садятся на мотоциклы?

Я ахаю, но не слышно, потому что врачи продолжают беседу.

– К нам везут парня и девушку. Оба в тяжелом состоянии. Другой парень отделался легким испугом и ушибом. Его осмотрели на месте и уже вызвали родителей, – док заводит руку за голову и мнет затылок. – Идиоты малолетние, – ругается он.

– А что вообще произошло-то? – чуть старше женщина выглядела любопытной, чем нежели обеспокоенной. Она перегнулась через стойку регистратуры, выпячивая тем самым свою грудь. Глаза заблестели, когда док опустил свой взгляд на ее пышный бюст. Еще одна. Добилась своего. А вот молоденькая медсестра побледнела, как будто приревновала мужчину.

– Гонки. По нашим-то трассам, да в ночь и в проливной дождь, – бросает док и напоследок тяжело выдыхает, когда смотрит на наручные часы. – Все. Я пошел вниз встречать. Готовьте палаты и бригады в операционных.

С этих самых секунд все в моей жизни перевернулось. Я не осталась в палате, а все так же незаметно для всех проскользнула на этаж ниже, где увидела во встревоженной толпе двух ребят. Олю я узнаю сразу, а вот парня – нет. Мое сердце замирает на миг, когда перед глазами обоих развозят по разные стороны, а они до последнего держатся за руки.

– Ты что тут делаешь, Милена?! – обалдев, мой лечащий врач хватает меня за плечи и материализуется перед глазами. – Ох, чёрт, да я только-только тебя из депрессии вывел, – сокрушается он, затем разворачивает меня на месте и уводит прочь.

– Я знаю эту девочку, – как мантру, повторяю фразу. Док удивляется, но не перебивает.

– И?

– Это Оля Хрусталёва. Она из соседней школы. Мы с ней ходили в одну музыкальную школу, – про музыкальную школу я нагло вру и не краснею. Я знаю девочку, потому что часто слышала о ее бойком характере – она такая же, как и я. И в то же время мы совершенно другие.

– А парня? Его ты не узнаешь? – поспешно задает мне вопрос док, но я мотаю головой. Мужчина выдыхает, частично получив от меня информацию. – Ладно. Я передам имя девушки администратору, чтобы она нашла контакты родителей.

– Все плохо? – я решаю задать вопрос напрямую. Док резко замолкает, но пристально смотрит мне в глаза.

– У парня сотрясение. Не сильное, но весомое. У девушки… Ай, Милена, иди к себе в палату, прошу. И не смей выходить, – запричитал он, закрывая за мной дверь.

Еще несколько часов я не находила себе места. Не знаю почему, но мне нужно было найти Олю. И я пошла. На свой страх и риск, я пошла по сонному коридору, затем спустилась в отел реанимации и прошмыгнула в корпус. Я слышала тяжелые вдохи и не менее протяжные выдохи. Аппарат издавал звуки, свидетельствующие о сердцебиении, и я старалась синхронно следовать шагами по полу, попадая в такт и тон. Заглядывая в несколько комнат, я, наконец, отыскала Хрусталёву.

Вся в проводах и голова перебинтована. Лица не видно совсем. Меня трясет, но я медленно провожу по ее прохладной руке, и она отвечает легким трепыханием.