Страница 126 из 168
– Сударь, муж не смог прийти сам; он очень болен, не встает с постели, а вы его так сильно напугали, что он решил срочно…
– Неужели у него нет стряпчего, поверенного?
Это замечание приводит в ужас Каролину, ибо открывает ей глаза на глубочайшее коварство Адольфа.
– Он подумал, сударь, что вы пожалеете мать семейства, детей…
– Та-та-та, – отвечает синдик. – Вы явились, чтоб посягнуть на мою независимость, на мою совесть, вы желаете, чтобы я предал кредиторов; так вот, я иду дальше, я предаю вам свое сердце, свое состояние; ваш муж желает спасти свою честь, ну что ж, а я вверяю вам свою…
– Сударь, – восклицает Каролина, пытаясь поднять синдика, упавшего к ее ногам, – вы меня пугаете!
Она изображает испуг и направляется к двери, чтобы выйти из положения так, как умеют это делать женщины, а именно ничего не испортив.
– Я вернусь, – говорит она с улыбкой, – когда вы станете благоразумнее.
– Вы меня покидаете… берегитесь! Ваш муж может попасть на скамью подсудимых; он соучастник ложного банкротства, нам известны многие его поступки, которые отнюдь не делают ему чести. Это не первая его провинность; он провертывал довольно грязные аферы, занимался темными махинациями; вы заступаетесь за человека, который не бережет ни своей чести, ни вашей.
Устрашенная этими словами, Каролина закрывает дверь изнутри и вновь подходит к синдику.
– Что вы имеете в виду, сударь? – спрашивает она, разгневанная столь грубым натиском.
– Как что? Дело…
– Шомонтеля?
– Нет, спекуляцию с домами, которые ваш муж оплачивал векселями несостоятельных плательщиков[705].
Каролина вспоминает дело, за которое взялся Адольф в надежде удвоить свой доход (см. главу «Женское иезуитство»), и содрогается. Синдик играет на ее любопытстве.
– Сядьте-ка вот здесь. Не бойтесь, на таком расстоянии я буду вести себя благоразумно, но зато смогу вами любоваться…
И он принимается описывать во всех подробностях аферу, задуманную банкиром дю Тийе[706], то и дело прерывая свой рассказ восхищенными возгласами: «Ах, какая прелестная ножка, маленькая, изящная… Такой ножки нет больше ни у кого… – Итак, дю Тийе заключил полюбовное соглашение… – А какое ушко… Вы знаете, что у вас пленительное ушко?.. – И дю Тийе поступил абсолютно правильно, потому что дело уже поступило в суд. – Я обожаю маленькие ушки… Позвольте мне снять слепок с вашего, и я сделаю все, что вы пожелаете. – Дю Тийе воспользовался этим, чтобы перевалить всю ответственность на этого болвана, вашего мужа… – А какой очаровательный материал, вы одеты божественно…
– На чем мы остановились, сударь?..
– Разве я могу помнить, на чем остановился, когда любуюсь такой рафаэлевской головкой, как ваша?
После двадцать седьмой похвалы Каролина начинает находить синдика остроумным, делает ему комплимент и удаляется, так и не узнав до конца историю этого предприятия, которое в свое время пожрало целых триста тысяч франков.
Эта мелкая неприятность принимает порой самые отвратительные формы.
Пример:
Адольф отважен и обидчив; он с женой отправляется на прогулку по Елисейским Полям, там толпится множество народу, и в этой толпе находятся неучтивые молодые люди, которые отпускают шутки в духе Панурга[707]; Каролина делает вид, что ничего не слышит, чтобы мужу не пришлось драться на дуэли.
Другой пример:
Мальчишка из породы совершенно несносных спрашивает в присутствии гостей: «Мама, неужели ты бы позволила Жюстине дать мне пощечину?»
– Конечно, нет…
– А почему ты об этом спрашиваешь, малыш? – осведомляется госпожа Фуллепуэнт.
– Потому что она только что залепила пощечину папе, а ведь он гораздо сильнее меня.
Госпожа Фуллепуэнт хохочет и осыпает Адольфа, который думал за ней приударить, безжалостными насмешками; впрочем, еще прежде ему приходится вынести первую из последних ссор с Каролиной (см. главу «Последняя ссора»).
Последняя ссора
В жизни всякой супружеской четы наступает такой момент, когда и муж, и жена понимают, что роковой час пробил. Звучит похоронный звон, извещающий о смерти ревности – великой, благородной, пленительной страсти, которую можно назвать единственным истинным симптомом любви, а может быть, и ее двойником. Если жена больше не ревнует мужа, значит, все кончено: она его больше не любит. Поэтому супружеская любовь угасает в последней сцене, которую устраивает жена.
Аксиома
Если жена больше не устраивает мужу сцен, это означает, что Минотавр уже устроился в супружеской спальне, в кресле у камина, и постукивает кончиком трости по своим лакированным сапогам.
Все женщины, должно быть, помнят об этой прескверной мелкой неприятности – последней ссоре, которая зачастую вспыхивает из-за сущего пустяка, а еще чаще – из-за непреложного факта, из-за неопровержимого доказательства. Это жестокое прощание с верой, с ребячествами любви, с самой добродетелью, пожалуй, так же прихотливо, как сама жизнь.
Как и сама жизнь, оно протекает в каждой семье на свой особенный лад.
Здесь автор, если он притязает на точность, должен, вероятно, перечислить все разновидности таких ссор.
Например, Каролина открывает, что за судейской мантией синдика, улаживающего дело Шомонтеля, скрывается наряд гораздо менее грубый, шелковистый на ощупь и приятный на вид, а у самого Шомонтеля белокурые локоны и голубые глаза.
Или, например, Каролина, поднявшись раньше Адольфа, замечает, что из бокового кармана его пальто, небрежно брошенного на кресло, торчит уголок надушенной записки, привлекающий взор своей белизной, подобно лучу солнца, проникающему сквозь щели в наглухо закрытую комнату.
А может быть, она нащупала эту бумажку в кармане фрака, когда сжимала Адольфа в своих объятиях.
Или же ее насторожил аромат незнакомых духов, который в последнее время постоянно сопровождает Адольфа.
Как бы там ни было, она читает вот что:
«Ниблогодарный, ни знаю на што ты намикаиш нащет Иполита, прихади и узнаиш, как я тибя люблю».
Или вот что:
«Вчера, мой друг, вы пришли очень поздно, что же будет завтра?»
Или вот что:
«Женщины, которые любят вас, милый друг, очень несчастны оттого, что вынуждены вас ненавидеть, если вы долго их не навещаете; берегитесь, ненависть, зародившаяся в ваше отсутствие, может испортить те мгновения, которые вы проведете в нашем обществе».
Или вот что:
«Негодяй Шодорей, что это, интересно, за дамочка, с которой ты вчера разгуливал под ручку на бульваре? Если это твоя жена, прими мои соболезнования по поводу всех ее отсутствующих прелестей, она, верно, заложила их в ломбард, но потеряла квитанцию».
Первая записка сочинена гризеткой, вторая – знатной дамой, третья – претенциозной мещанкой, четвертая – актрисой; из числа этих женщин Адольф выбирает своих красавиц (выражение из фиштаминелевского словаря).
А может случиться и так, что Каролина, приехав под густой вуалью в Ранелаг в обществе Фердинанда, видит своими глазами, как Адольф отплясывает польку, держа в объятиях одну из придворных дам королевы Помаре[708];