Страница 117 из 168
– Но разве не нужна отвага для того, чтобы быть самим собой? – спросил я.
– Так вот, – продолжила она свой рассказ, после того как мы обменялись наблюдениями касательно его героя, – сей молодой старик, сей Амадис-омнибус[665], которого мы называли за глаза шевалье Жив курилка[666], сделался предметом моего восхищения.
– И неудивительно! человек, ставший творцом собственной фигуры и собственных побед!
– Я сделала ему кое-какие их тех авансов, которые не могут компрометировать женщину, я хвалила его жилеты и трости, свидетельствующие о крайне изысканном вкусе, а он уверял, что я крайне любезна. Я, со своей стороны, уверяла, что он крайне молод; он приехал ко мне с визитом; я принялась жеманничать, намекнула, что несчастлива в браке, что у меня есть причины для печали. Вы знаете, на что намекает женщина, когда упоминает о своих печалях, жалуется на то, что ее не понимают. Старый павиан отвечал мне со страстью юноши; я с огромным трудом удерживалась от смеха. «Ах, вот каковы мужья, они выбирают самую дурную политику, они почитают свою жену, а всякая женщина рано или поздно приходит в ярость оттого, что ее почитают, вместо того чтобы поделиться с ней тайной премудростью, на которую она имеет полное право. Если вы вышли замуж, вы не должны жить как юная пансионерка» и проч. Он извивался, он склонялся, он был омерзителен; он напоминал деревянную нюрнбергскую куклу: придвигал ко мне лицо, придвигал стул, придвигал руку… Наконец, после многочисленных подходов, отходов и признаний в ангельских чувствах…
– Неужели?
– Да, Жив курилка променял классицизм своей юности на модный нынче романтизм: он толковал о душе и духе, об ангеле, о поклонении и обожании, он сам становился цвета небесной лазури. Он приглашал меня в Оперу и сам подсаживал в экипаж. Сей престарелый юноша ездил туда, куда ездила я, он менял жилеты еще чаще, чем прежде, утягивал живот и пускал коня галопом, чтобы догнать мою карету в Лесу[667]; он компрометировал меня с грацией лицеиста, он слыл влюбленным в меня до безумия; я держалась неприступно, но опиралась на его руку и принимала его букеты. О нас заговорили. Я была в восторге! Скоро мне удалось устроить так, что муж застиг нас с виконтом в моем будуаре: мой обожатель сжимал мне руки, а я слушала его с показным восхищением. Чего только не стерпишь из жажды мести! Я сделала вид, что смущена появлением мужа, и после ухода виконта он устроил мне сцену. «Уверяю вас, сударь, – сказала я, выслушав его упреки, – что наша дружба чисто духовная». Муж все понял и больше не ездил к госпоже де Фиштаминель. А я больше не принимала господина де Люстрака.
– Между прочим, – сказал я ей, – Люстрак, которого вы, подобно многим, принимаете за холостяка, бездетный вдовец.
– Неужели?
– Ни один муж не похоронил жену так глубоко; сам Господь на Страшном суде ее не разыщет. Женился он еще до революции, и ваша чисто духовная дружба привела мне на память одно его словцо, которое я не могу вам не пересказать. Наполеон назначил Люстрака на важный пост в одну из покоренных стран: госпожа де Люстрак, забытая ради административного долга, завела себе для личных нужд – разумеется, чисто духовных – личного секретаря; однако она имела неосторожность завести его, не посоветовавшись с мужем. Люстрак застал этого секретаря в спальне своей жены в очень раннюю пору, тот был весьма взволнован, ибо принимал участие в весьма жаркой схватке. Город с радостью посмеялся над своим правителем, и весь этот эпизод получил такую огласку, что Люстрак сам попросил императора об отставке. Наполеон заботился о нравственности своих представителей и был убежден, что одураченный муж недостоин уважения. Известно, что в число несчастных страстей императора входила привычка читать мораль своему двору и правительству. Посему Люстрак в самом деле был отставлен, причем без вознаграждения. Вернувшись в Париж, он вновь поселился с женой в своем особняке и принялся вывозить ее в свет, что, разумеется, соответствовало самым возвышенным аристократическим традициям, однако не давало покоя любителям совать свой нос в чужие дела. В свете стали доискиваться причин столь рыцарского поведения. «Вы, значит, примирились с женой, – сказали Люстраку в фойе театра Императрицы, – вы ей все простили. Как это прекрасно». – «О, – отвечал он с довольным видом, – я получил доказательства…» – «Ее невинности? Тогда вы совершенно в своем праве». – «Нет, я получил доказательства, что то была связь чисто физическая».
Каролина улыбнулась.
– Вердикт вашего поклонника превращает эту крупную неприятность, как и в вашем случае, в совсем мелкую.
– Мелкую! – вскричала она. – А докучная необходимость кокетничать с господином де Люстраком, который вдобавок сделался теперь моим врагом! Полноте! Женщины зачастую платят очень высокую цену за букеты, которые им дарят, и заботы, которыми их окружают. Господин де Люстрак сказал обо мне господину де Бургарелю[668]: «Не советую тебе волочиться за этой женщиной, она обходится слишком дорого…»
Без дела
Госпожа графиня де Сирюс-Карола, урожденная Вермини, в Ментон (Сардинское королевство)[669]
Париж, 183…
Вы спрашиваете, дорогая маменька, счастлива ли я с мужем? Конечно, господин де Фиштаминель не был мужчиной моей мечты. Я, вы прекрасно это знаете, подчинилась вашей воле. Богатство – слишком весомый аргумент, и я не могла к нему не прислушаться. Не унижаться до брака с мещанином, выйти за господина графа де Фиштаминеля, имеющего тридцать тысяч годового дохода, и остаться жить в Париже – с помощью этих доводов вам было нетрудно убедить вашу бедную дочь. Вдобавок господин де Фиштаминель в свои тридцать шесть лет неплохо сохранился; он получил награду на поле битвы из рук Наполеона, дослужился до полковника[670], и если бы не эпоха Реставрации, когда его уволили с половинным жалованьем, стал бы генералом: все это смягчающие обстоятельства.
Многие женщины находят, что я вышла замуж очень удачно, и я согласна, что все признаки счастья в нашем браке налицо… для света. Но ведь если бы вы знали заранее о возвращении дядюшки де Сирюса и о его намерении оставить мне свое состояние, вы бы позволили мне выбрать мужа самостоятельно, правда?
Я не могу сказать о господине де Фиштаминеле ничего плохого; он не игрок, не волокита, не любит вина и не имеет никаких разорительных страстей; он, как вы и говорили, может похвастать тем отсутствием недостатков, какое делает мужа сносным; в чем же дело? Вот в чем, милая маменька: он ничем не занят. Мы проводим вместе целые дни с утра до вечера!.. Поверите ли, что только ночью, когда мы ближе всего друг к другу, я могу от него отдохнуть. Меня спасает его сон, моя свобода наступает, после того как он засыпает. Право, он доведет меня до болезни. Я никогда не остаюсь одна. Добро бы еще господин де Фиштаминель был ревнив. Тогда можно было бы бороться, ломать комедию; но каким образом ядовитый цветок ревности сумел бы пустить корни в душе моего супруга? Ведь со дня нашей свадьбы он ни на минуту со мной не расстался. Он без зазрения совести укладывается на диван и проводит там часы напролет.
Два каторжника, скованных одной цепью, не скучают, они обдумывают свой побег; но у нас с мужем нет ни единой темы для беседы, мы уже давно все обсудили. В конце концов недавно он дошел до того, что заговорил о политике. Но затем политические темы тоже исчерпались, поскольку, на мою беду, Наполеон скончался на Святой Елене.