Судьба открытия

На склоне он поднял свою лопату.

Началось утро; с рудников разноголосым хором доносятся протяжные, очень знакомого тембра гудки. А до того пустынного места, где надо искать закопанные вещи из лаборатории Пояркова, отсюда не так-то уж близко.

Утро следующего дня у Шаповалова прошло в многочисленных хлопотах. Кое-как он выпросил на конном дворе телегу и лошадь. Танцюра занят, а Захарченко с охотой согласился ехать в степь. Конечно, интересно извлечь из земли что-то старинное, загадочное и имеющее отношение к науке. Где это зарыто, Шаповалов вчера точно нащупал. Но вот беда: они оба, Шаповалов и Захарченко, слишком плохо знают предметы лабораторного обихода. Нужно пригласить с собой кого-нибудь, сведущего в химии. И, посоветовавшись, они вдвоем отправились к мужу Лельки Крутоверхой.

Первые пробы воздуха на спасательную станцию приносят только в десять или в одиннадцать часов утра. В ожидании проб, лаборанты мыли под краном бюретки, а Федор Николаевич сидел за маленьким столиком и переписывал ноты для гитары.

Когда пришли Шаповалов и Захарченко, он, смутившись, захлопнул нотную тетрадь.

Шаповалов кратко рассказал, что до революции здесь жил такой штейгер — Поярков — и что принадлежавшие ему лабораторные приборы и поныне зарыты в степи. Через час они поедут туда с целью предпринять небольшую раскопку. Они попытаются выяснить, чем Поярков в свое время занимался. Не пожелает ли Федор Николаевич поехать вместе с ними?

Глаза Федора Николаевича забегали. Он и оживился, и было видно — не может решиться ни на что определенное. Даже его оттопыренные уши порозовели.

— Удивительно, как вы говорите это! — пожав плечами, сказал он наконец. — У меня рабочий день идет. Анализы! Разве я могу манкировать работой?

— Братва! — гаркнул Захарченко, обращаясь к лаборантам. — Вы, случайно, без заведующего сегодня не управитесь?

Лаборанты ответили: управятся.

Федор Николаевич смотрел с явным страданием во взгляде. Потом он поднялся, куда-то молча ушел.

А через пять минут он вернулся повеселевший, едва ли не прищелкивал пальцами. Дело необычное; и, оказывается, он ходил сейчас с докладом к начальнику спасательной станции Белоусову. Белоусов же на него сегодня косо не взглянул, был в хорошем настроении. Даже больше — похвалил за находку. Дал указание: следует поехать.

— Знаете, как я Белоусову докладывал? — возбужденным тоном сыпал Федор Николаевич, вернувшись. — Я доложил: все лабораторное имущество, которое мы откопаем, я возьму сюда и распоряжусь им… Экономия у нас в расходах будет, если там отыщется что-либо пригодное… — И вдруг осекся. Укоризненно смотря на Шаповалова, спросил: — Ну, на что вам оно, скажите, а?

Шаповалов слушал с ощущением досады — будто его вынуждают принизить какую-то высокую мечту, разменять ее на обыденные мелочи. Но что возразить, он не нашел. Лабораторное имущество — в лабораторию.

— Только важно, чтобы вы определили каждый из предметов, — подумав, сказал он. — Вы сумеете это? Надо самым точным образом узнать, чем занимался Поярков!

Захарченко кивал головой в знак поддержки: так, именно так.

— Определить-то — разберемся! — воскликнул Федор Николаевич.

Они втроем вышли на крыльцо. Не понадобилось и идти за обещанной подводой на рудничный конный двор: на спасательной для них уже запрягли пару лошадей. Незнакомый Шаповалову кучер положил в телегу несколько лопат.

Тотчас же сели, поехали. За «Магдалиной» свернули с дороги, и колеса мягко покатились по неезженой степи.

Жара, что ли, навеяла такое или запахи степной травы разнежили: Захарченко пустился в воспоминания. Он наклонился к Шаповалову, заговорил вполголоса, интимно. А помнит ли Петька, как они в инженерский садик лазили через забор? А как казачью шашку у Сычугова унесли? Как в шахте работали в одной смене? Как десятник Кирдяга учил их нюхать табак? Ай-яй-яй, черт знает, сколько они вместе в жизни прошагали!

И теперь Захарченко вздохнул:

— Отпуск, Петя, у меня кончается… — Помедлив, он прищурил один глаз: — Так что, подадимся вместе на море? Ты не надумал? Для дружбы!..

— Послушай, чего ты меня так агитируешь? — улыбнулся Шаповалов.

— Да ведь тебе только осенью на комиссию! Ты рассуди. А если до осени тебе поплавать? Ну, хоть два месяца?

Шаповалов не ответил. Его рука тронула плечо кучера, показала: держи левее. Лошади бежали рысью. До ложбины, где он вчера провел почти целый день, езды осталось не более четверти часа.

Действительно, скоро приехали. В ложбине много ям, подле них кучи свежераскопанной земли; это — следы вчерашних трудных поисков.

Когда все подошли к краю самой большой ямы, под ногами захрустели осколки стекла.

Клочьями лежали истлевшие мешки, и не только колбы, но даже фарфоровые тигли, грубые склянки, эксикаторы, толстостенные мензурки — все превратилось в смесь ни к чему не годных обломков.

— Н-ну, куда это? — протянул Федор Николаевич разочарованно.

Ничего не сказав, Шаповалов спрыгнул в яму, стал разгребать глину рукой. Теперь все заметили крышку ящика, рядом — другую. Быть может, и дальше есть еще ящики в земле, пока этого не видно.

Захарченко бегом принес лопаты. Взялись за них. Кучер помогал. И в результате дружных усилий первый ящик был поднят, поставлен на траву.

Поддели крышку лопатой — гнилое дерево трухляво сломалось. Но вот крышка сорвана с гвоздей. Все сразу заглянули в ящик. Там оказались бесчисленные банки, каждая с притертой пробкой; в банках — белые, желтые, зеленые, кое-где слипшиеся в сплошную массу порошки.

Отталкивая всех, Федор Николаевич принялся перебирать добычу. Наклеек с надписями на большей части банок не было вообще, а если где даже виднелись остатки бумаги, они побурели, выцвели и, сгнившие, сползали бесполезной чешуей. Ни на одной наклейке прочесть ничего не удалось.

Шаповалов рассматривал какой-то ярко-желтый порошок.

— Что это? — спросил он у Федора Николаевича.

Федор Николаевич замялся.

— М-да, — сказал он. — Сера, может… Серный цвет. Или пикриновая кислота, скорее.

— А для чего она?

Лицо Федора Николаевича стало глубокомысленным.

— Для разных нужд! Взрывчатка, что ли, — я не помню точно. Либо как лекарство, вероятно, применяется…

Снова начали копать. Постепенно достали из земли еще три ящика. В них были странной формы толстые куски стекла. Стекло хорошее — по-видимому, оптическое. Из одного ящика извлекли прозрачные плиты с волнистой поверхностью, изогнутые, как стенки цилиндра; из других выкладывали то массивные шаровые сегменты, то стеклянные кольца, шлифованные по окружности.

Шаповалов требовал ответов на вопросы: что это? зачем?

Федор Николаевич отмалчивался и отводил взгляд в сторону. Наконец сказал, что врать не хочет — не знает он такого стекла. И оно ему не нужно вовсе. Ну, мало ли, подумаешь — стеклянные круги и плиты! Нет смысла голову ломать над ними. Кинуть надо здесь, и только!

— То есть как это — кинуть? — возмутился Шаповалов.

Сошлись на том, что непонятные плиты и круги повезут на спасательную станцию. Уступая Шаповалову, Федор Николаевич дал обещание непременно выяснить, для чего они могли быть предназначены. Федор Николаевич сказал: ладно, он напишет в техникум, где учился, спросит. И банки с реактивами он тоже, конечно, возьмет. Но в содержимом их сумеет разобраться сам.

Все это сложили на телегу.

Полуденный жар схлынул. От лошадей, телеги, от человеческих фигур на степь падают уже довольно длинные тени.

— Едем, товарищи! — заторопился Федор Николаевич.

А Шаповалов опять проявил какое-то упрямство. Он намерен был еще пересмотреть груду обломков, которые вчера высыпал из одного совсем распавшегося ящика и из сгнивших мешков. Эти обломки и осколки лежат кучей недалеко от края ямы. Они где облеплены глиной, где поблескивают на солнце; видно, что там нет ни единого целого предмета.

Терпение Федора Николаевича лопнуло.